Глава 2

В ней спрятано золото за ржавой тишиной, А ключ к нему — страх, прожитый кожей, не рукой. Лукреция Звон будильника, отдаваясь болью в висках, заставил меня вздрогнуть. Я с трудом приоткрыла глаза, нащупала источник шума и ударила по старым часам ладонью. Тишина вернулась резко — как пощёчина после крика. Я перекатилась на край кровати и села, свесив ноги. Комната утопала в ночном хаосе: разбросанные вещи, смятая простыня, следы вчерашней спешки и усталости. Голова раскалывалась от недосыпа, веки тяжело смыкались, словно тело пыталось утащить меня обратно в сон. Обычно я берегла свой режим — вставать в семь утра, проспав за ночь всего три часа, было сомнительным удовольствием даже для меня. Мой взгляд остановился на овальном зеркале напротив кровати. Старинный раритет — подарок бабушки. Она отдала его мне в тот день, когда впервые заметила, как долго я могу рассматривать узоры, вырезанные на тонком дереве, будто в них спрятана чья-то история. Ни единой трещины, ни одной задоринки — каждый штрих был вырезан живой рукой, и в этом предмете было столько же жизни, сколько и в любом человеке. Отражение, впрочем, радовать не спешило. Чёрная футболка, давно ставшая моей ночнушкой, выцвела и растянулась, но менять её я не считала нужным. От вчерашней укладки, которую мне с особым усердием делала Элиза, осталась лишь растрёпанная солома — каштановые пряди торчали во все стороны, как после бури. Я перевела взгляд к двери. По пути к ней — с каждым шагом прошлой ночью — с меня было снято по одной вещи, будто я оставляла за собой следы усталости, а не одежды. И почему-то это казалось слишком честным началом утра. Из приоткрытой двери тянуло сигаретным дымом и голосом ведущего новостей — слишком бодрым для этого утра, слишком живым для нашей квартиры. Я поднялась, подхватила с тумбочки свой любимый леопардовый крабик для волос и направилась в ванную. — Я тебе который раз говорю: надевай что-нибудь, кроме своей грязной футболки, — хриплый женский голос полоснул по нервам, добавив головной боли с самого утра. Я не остановилась. Давно уже перестала реагировать на её упрёки — они были как фон, как шум, к которому привыкаешь, если живёшь в нём слишком долго. К сожалению, ванная находилась в конце коридора, ведущего прямиком к кухне. Избежать встречи с презрительным взглядом матери не удалось. Она стояла, облокотившись о стол, с сигаретой между пальцев и чашкой остывшего кофе. Растянутый халат, следы вчерашней усталости на лице, взгляд — цепкий, колючий, будто я была для неё ещё одним предметом, мешающим под ногами. — И тебе доброе утро, дорогая, — протянула я, и хрипота в голосе резанула слух сильнее, чем сам запах дыма. Я задержала дыхание на секунду дольше, чем нужно, и пошла дальше, будто между нами была не кухня, а пустота. — Сегодня у нас будут гости. Дверь в ванную распахнулась, и в меня упёрлась пара серых, холодных глаз. Она никогда не спрашивала — только ставила перед фактом, словно моя жизнь была частью её расписания. Ухмылка едва тронула мои губы. Я закрепила выбившиеся пряди и повернулась к зеркалу, продолжая утреннюю рутину, будто этих слов не существовало. «Гости» — очередная гадость, которую мать тащила с улицы, чтобы устроить себе тёплый, якобы уютный вечер в компании чужих тел и временных обещаний. Люди менялись, запахи — нет. Крабик отдался болью в затылке и с глухим звоном ударился о раковину. В ту же секунду меня резко развернули за руку. Хватка была цепкой, почти болезненной. Я подняла взгляд. — Я могу хотя бы раз удостоиться хоть какого-то понимания от тебя? — в её голосе смешались раздражение и плохо скрытая усталость. Я молчала. Не потому что не знала, что ответить. А потому что понимание — роскошь, которую в нашем доме давно перестали раздавать. Я грубо выдернула руку из чужой хватки — женщина пошатнулась, но я уже отвернулась, встречаясь с ней в отражении зеркала. Не прямо — через стекло, словно так между нами оставалась хотя бы какая-то дистанция. — Понимание? — мой голос вышел ровным, почти мягким. — Ты снова путаешь его с разрешением. — Я просто прошу тебя быть… нормальной, — выдохнула она, и в этом слове было всё: усталость, злость, зависть, собственные провалы. — Хоть иногда. — Нормальной для кого? — я повернулась к ней наконец. — Для твоих гостей? Или для тебя, когда ты решишь, что сегодня мне можно быть дочерью? Она моргнула. Один раз. Второй. Как будто слова дошли не сразу. — Не начинай, Лу. — Я и не начинала, — я снова повернулась к раковине, включила воду. Холодная струя ударила по пальцам, приводя в чувство. — Ты просто зашла не в ту комнату. Повисла тишина. Та самая, в которой обычно либо хлопают дверями, либо уходят навсегда. — Постарайся сегодня не мешать, — сказала она наконец. Уже тише. Уже без злости. — И оденься нормально. Шаги удалились. Дверь на кухню закрылась не хлопком — усталым щелчком. Я смотрела на своё отражение ещё несколько секунд. На девочку в выцветшей футболке. На взгляд, в котором давно было больше, чем ей положено. И подумала, что в этом доме всегда слишком много людей — и катастрофически мало тех, кто действительно остаётся. Вода спокойно стекала с моих рук, рисуя на кафеле хаотичный узор из капель. Я стряхнула лишнюю влагу, ещё раз провела ладонями по лицу и вышла из ванной, возвращаясь в свою комнату. Сегодняшний день был расписан заранее: смена в кафе вместе с Элизой — привычная, почти безопасная территория. А вечером всё равно придётся снова наведаться в клуб к Джошу — ради любимого светлого пива и разговора, который ждал нас ещё со вчерашнего вечера. Стоило только вспомнить об этом, как внутри снова поднялась волна тревоги. Тёплое ощущение в груди отозвалось неприятным жжением — будто что-то живое шевельнулось под рёбрами, напоминая о себе. Подбирая с пола разбросанные вещи, я заметила сумку на кресле-качалке. Готова была закричать аллилуйя. Сгребя всё, что секунду назад собирала с такой аккуратностью, и бросив это комком на кровать, я рванула к своему спасению. Внутри — бутылка воды и пачка сигарет. Единственные две вещи, которые в последнее время действительно меня радовали. Я сделала несколько глотков, чувствуя, как странное тепло в груди притупляется. Наверное, просто мало пью воды — сказала я себе, лениво откладывая мысль о том, что такие оправдания редко работают долго. Щёлкнула зажигалка — моя любимая, с выцарапанными инициалами K&L. Я поднесла огонь к сигарете и вдохнула глубже, чем нужно. Моя первая любовь всегда горела ровно. Прокручивая зажигалку в другой руке, я вспомнила, как Кайрос вручил её мне на день рождения. Я была в ярости, когда накричала на его утренний подарок — огромный букет роз в корзине и набор косметики Dior. Там, я уверена, даже была продукция, ещё не поступившая в продажу. И мне совсем не хотелось радовать мать таким сладким десертом. Брюнет попытался загладить свою вину подарком, который я действительно могла бы посчитать ценным и прятать глубоко в душе. И ему это удалось. Я никогда не относилась к типу девушек, которые хотят казаться «не такими, как все». А щедрость Кайроса всегда казалась мне чем-то средним между вниманием и жалостью. Мне бы хватило простого подарка: торт, испечённый друзьями, или что-то сделанное своими руками — чего-то настоящего, трогающего сердце, а не блестящего и дорогого, как его подарки. Кайрос — сын семьи Монтгомери. Высокопоставленная, знаменитая семья, из поколения в поколение держащая своё ателье «МираБонт». Название произошло от имён первооткрывателей маленького дела — Мирабель и Бонтери. Со временем маленькая лавка превратилась в сеть роскошных магазинов для мужчин и женщин, а мисс и миссис Монтгомери собирали похвалу со всех уголков мира. В Трагосе на слуху была ещё одна семья — Кроуфорд. Они недавно открыли собственный бренд аксессуаров и быстро заявили о себе. Откуда взялась эта яркая, резкая слава, многие пытались понять, но ответа так и не последовало. И вот теперь я держала зажигалку, подаренную Кайросом, и понимала: за внешней роскошью и шумом успеха всегда есть что-то, что остаётся только для своих. Сделав новую затяжку, я перевела взгляд на окно и оценила погоду. Осень была в самом разгаре: серые облака лениво плыли по небу, ветер гонял опавшие листья, а холодное утро придавало улицам особую свежесть. Впервые за долгое время я почувствовала радость от того, что скоро выйду за пределы квартиры — не ради обязанностей, а просто чтобы дышать, видеть людей, хотя бы на расстоянии. Работая в кафе уже несколько месяцев, я научилась рассчитывать каждую копейку. Средняя месячная зарплата позволяла мне питаться достаточно сытно, а ещё оставалось немного на собственные цели — небольшие удовольствия, книги, иногда сигареты и воду, которые давно стали для меня символами независимости. Накопления давали чувство контроля — редкий дар в доме, где ничто не принадлежало тебе по праву. Раскрыв шкаф, я осмотрела аккуратно сложенные вещи и выбрала любимую черную облегающую водолазку и темно-синие джинсы. Простота и практичность сочетались с тем, что подчеркивало мою фигуру, не выдавая лишнего. Одевшись, я подошла к зеркалу и принялась расчесывать волосы, подбирая причёску так, чтобы выглядело естественно, но при этом симпатично. Макияж я использовала один на все случаи жизни: нюдовый карандаш, чуть заходящий за контур губ, придавал им лёгкую припухлость, а бальзам спасал от сухости и ощущения, будто у меня вовсе нет рта. Замазав синяки и покраснения, я остановилась и оценила себя полностью. Внешний вид устраивал меня. Я никогда не любила ярко выделять глаза — достаточно длинные ресницы и карие глаза сами по себе были моим акцентом. В них таилась некая холодная наблюдательность, которую я тщательно оттачивала с детства. Каждый штрих, каждый элемент образа был продуман: не для кого-то, а для того, чтобы чувствовать себя готовой к миру, который редко предлагал что-то хорошее. Я вдохнула глубже и подумала, что иногда настоящая подготовка к дню — это не одежда и макияж, а умение собрать себя целиком, как будто внутри тебя уже есть то, что никто не сможет тронуть. Раскрыв шкаф, я задержала взгляд на своем пальто — длинное, тёмно-серое, которое я хотела уже несколько месяцев. Оно было идеальным: строгий крой, лёгкая ткань, которая согревала, но не сдавливала, карманы, в которые помещались все нужные мелочи. Я помнила, как мечтала о нём ещё с прошлой осени, когда каждый поход по магазинам заканчивался разочарованием и пустыми руками. Кайрос, конечно, хотел купить его мне сам. Он так и сказал однажды, с привычной улыбкой и легким блеском в глазах: «Лу, это пальто — твоё». Но я, как обычно, не воспринимала подарки слишком серьёзно. И после множества перепалок и ссор — брюнет решил, что разумнее просто «платить чаевые» своей любимой подруге за хорошее обслуживание. Мелкая компенсация за любой каприз, который он случайно нарушал. Я с горечью, но и с долей юмора принимала эти маленькие деньги: они были почти символом его внимания, хотя и слегка ироничного. Но пальто — это был мой выбор. Моя маленькая победа над внешним миром. Слегка улыбнувшись, я сняла пальто с вешалки, прижимая его к себе, словно подстраховываясь от всех ветров, которые сегодня обещала осень. Оно было моим: выбранное мною, любимое, а значит, почти настоящим, несмотря на всё остальное. Надев пальто, я задержала взгляд на себе в зеркале. Ткань приятно облегала плечи, мягко ложилась вдоль рук, а тёмный оттенок подчёркивал мою фигуру, не выдавая лишнего. Я глубоко вдохнула, позволяя холодному осеннему воздуху, пробивающемуся через слегка приоткрытое окно, разбудить остатки сна. Выглянув из комнаты я оценила то, что мать все еще проводит время на кухне с прикрытой дверью и направилась прочь из квартиры подбирая по пути ключи и обуваясь. Привычный скрип, и я осторожно ступила на лестницу. Ветер моментально обвил меня, шевеля волосы и напоминая о том, что мир за пределами стен дома не ждёт ни жалости, ни слабости. Каждый шаг отдавался лёгкой дрожью в груди — смесь волнения и привычной настороженности. На улице осень уже разгулялась вовсю: деревья сбрасывали листья, под ногами шуршали желтые и багровые ковры, воздух был свежим и острым. Я шла, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать что-то ценное внутри, что нельзя было показать миру. Направляясь к кафе, я думала о смене. Элиза уже ждала меня, и я знала: за барной стойкой можно было хоть немного притворяться обычной. Смех, разговоры, знакомые лица — всё это было почти как лекарство. И всё же где-то глубоко в груди оставалось странное тепло, лёгкая тревога, которая всегда появлялась перед тем, как случалось что-то важное. Я мысленно повторила себе: «Сегодня всё будет по плану». Но даже эти слова звучали странно, потому что мир редко подчинялся моим планам. Осенний воздух ударил холодом по лицу, заставив глубоко вдохнуть. На улице царила тишина, прерываемая лишь шуршанием опавших листьев под ногами и редкими шагами прохожих. Свет фонарей мягко играл на мокром асфальте, отражаясь в лужах, словно рассыпанные кусочки золота. Каждый шаг отдавался внутри, слегка похрустывая под каблуками. Я шла вдоль узкой улицы, где стены старых домов казались почти живыми: трещины, облупившаяся краска, лестницы, ведущие к закрытым дверям — всё это создавалo ощущение, будто город наблюдает за мной. Ветер цеплял волосы, слегка колотя плечи, но мне было всё равно. Почти. Мучала мысль о забытом шарфике, умиротворённо свисающем на крючке в прихожей, словно тихий свидетель моих вечных спешек и мелких забот. Лёгкий холод щипал щеки, а мысли, словно листья на ветру, носились вокруг — о сегодняшней встрече, о проблемах Ника. Я пробежала мимо витрин маленьких магазинчиков, где ещё дремали вывески, и где-то в отражении стекла мелькнули мои глаза — усталые, но решительные. И вот я свернула за угол, почувствовав знакомый аромат — смесь кофе, корицы и чего-то домашнего, уютного. Дверь кафе открылась, выпускающая наружу лёгкую музыку и запах свежих круассанов. Я вдохнула глубоко и, на мгновение, позволила себе улыбнуться: здесь, среди шумных разговоров и живого света, мир становился чуть менее тяжёлым. — Дорогая Лу, доброе утро! — протянула Элиза, протирая очередной столик и чуть наклонившись к тебе с игривой улыбкой. — Ты выглядишь слишком свежо для такого раннего утра, — я окинула подругу оценочным взглядом, снимая пальто. — Последние пару дней я высыпаюсь днём, — Элиза прошла к барной стойке, лёгкой грацией раздвигая пространство вокруг себя. — Поэтов вдохновение обычно настигает на закате, ты понимаешь? Моменты интимной тишины, когда слова сами льются. — Элиза, твой дивный настрой даёт мне повод сегодня прикрыться газетой и ждать вдохновения, — ответила я, поправляя прическу и переведя взгляд на две кружки с кофе, из которых ещё сочился горячий воздух. — Моя любовь. — Могла бы придумать что-то более... экзотическое для меня, — лениво протянула она, притягивая стеклянную кружку кончиком ногтя. — А я не про тебя, — подмигнула я, закинув трубочку внутрь и сделав глоток, позволяя вкусу кофе немного успокоить утреннюю суету. — Через пятнадцать минут нас посетит «мистер блевотина», — Элиза ярко улыбнулась, поглядывая на часы над моей головой, — так что предлагаю придержать дверь с этой стороны. — Будет лучше, если при его попытке открыть её мы просто отпустим, — добавила я, сдержанно улыбаясь. Смех эхом прокатился по пустым стенам кафе и тут же оборвался под звон колокольчиков, объявляющих о новом посетителе. — Я даже знаю, над чем вы смеетесь, — донёсся недовольный голос у входа, слегка раздражённый, но с ноткой любопытства. — Доброе утро, Феликс, — Элиза протянула имя язвительно, будто пробуя его на вкус, и добавила лёгкую полуулыбку, чтобы дать понять: играться сегодня она умеет. Феликс вошёл, чуть склонив голову и поправляя очки, словно готовился к баттлу словами, а не действиями. Его взгляд пробежал по нам, останавливаясь на Элизе на долю секунды дольше, чем следовало бы. — Я вижу, вы опять смеётесь надо мной, — буркнул он, делая шаг к столику, но тут же замялся, встречая насмешливые улыбки. Сегодня Феликс выглядел особенно странно: волосы взъерошены, будто их не расчесывали после ночной бури в клубе; тёмные мешки под очками выдавали бессонную ночь; шарф был намотан в спешке и не скрывал глубокий вырез пальто, как он обычно заботливо делал, создавая вокруг себя привычный щит от взглядов и вопросов. Всё это придавало ему неожиданную уязвимость, которую редко кто видел. — О, Феликс, доброе утро, — протянула я, приподнимая бровь и слегка играя кончиком трубочки в стакане. — Мы просто обсуждали, как кто-то умудрился забыть, что двери открываются. — Ты, наверное, про меня? — насмешливо откликнулся он, садясь напротив меня. — Скажу честно, завуалированные шутки это самое ничтожное что ты могла бы из себя выдавать. — Может быть, — я пожала плечами и приподняла кружку с кофе, — но это исключительно потому, что ты слишком плоский объект для насмешек. Феликс усмехнулся, наклонившись чуть ближе, и в его взгляде мелькнула смесь любопытства и скрытой иронии: — Значит, сегодня я заслужил особое внимание? Или это просто способ скрыть собственное скучание? — провёл он взглядом по мне, едва заметно ухмыляясь. — Это способ перевести тему на более актуальную, с той, на которую способен уровень твоего ай-кью, — Элиза повернула голову в его сторону, а он в ответ отвернулся к окну, громко вздыхая. Я тихо рассмеялась, ощущая, как атмосфера вокруг нас становится теплее и живее, словно лёгкий ветерок прошёлся по столу. — Лу, будь добра, сделай мне как обычно, — в голосе Феликса снова заиграла игривость, когда он вспомнил, куда пришёл. Повернувшись спиной к друзьям, я принялась за работу, попутно слушая его новости. Феликс откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и с едва заметной усмешкой начал: — Сегодня место встречи — помойка Даргесов. Я резко повернулась, услышав это, и невольно отвлеклась от работы, из-за чего пару капель молока вылилось на руку. Сердце застучало быстрее, а мысли мгновенно закрутились в вихре. — Какого хрена?! — возмутилась Элиза, но в этот момент звон колокольчиков у двери отвлёк её внимание. Она подняла взгляд и направилась к прибывшей женщине, слегка нахмурившись, но с привычной грацией. Я же сжала кружку в руках, ощущая странное сочетание тревоги и азартного предвкушения. Даргесы... их шайка звучала, как тёмная тень над вечерним городом, и теперь Ник, кажется, полностью попал под этот зловещий свет. — Ник попал в задницу, — тихо произнёс Феликс, и в его голосе промелькнула та самая нотка серьёзности, которую редко удавалось уловить. — И нам придётся вмешаться. — Раз мы направляемся туда, значит Ник всё-таки отвёл мысли от превращения машины Кроуфорда в металлолом, — сказала я, возвращаясь к напитку и доводя его до конца. Крышка щёлкнула, и я без лишних церемоний протянула стакан Феликсу. Элиза как раз вернулась, приняв заказ у клиентки, и вопросительно приподняла бровь — молча, но предельно ясно давая понять, что пропустила нечто важное. Феликс сделал глоток, поморщился от горячего кофе и, не отрывая взгляда от меня, недовольно приподнял бровь: — А кто это мы? — То есть? — я нахмурилась и наклонилась ближе, упираясь ладонями в край стойки. — Туда пойдём мы с парнями, — он пожал плечами и снова отпил. — О вас и речи быть не может. Элиза медленно повернула голову в мою сторону. Я улыбнулась. Медленно. Опасно. — Феликс, — тихо сказала я, — если ты сейчас думаешь, что это обсуждение, а не констатация факта, то кофе тебе явно не помог. Он устало вздохнул, словно заранее знал, что разговор пойдёт не по плану. — Лу, это не игра. Там Даргесы. — Именно поэтому, — вмешалась Элиза, прислоняясь к стойке рядом со мной, — ты сейчас и объяснишь, почему решил, что мы останемся в стороне. Феликс посмотрел на нас по очереди и впервые за утро не нашёлся с остроумным ответом. Он резко поставил стакан на стойку. Кофе плеснулся у края. — Нет, — сказал он коротко. — Вы туда не идёте. — Ты сейчас говоришь с нами так, будто перед тобой немые пятилетки, — мой голос стал тише, опаснее. — Это ошибка. — Я говорю с вами как с людьми, который не понимают, куда суют свои задницы, — он поднялся со стула и врезался в меня упрямым взглядом. — Даргесы — не твои клубные знакомые. Это люди, которые ломают руки, а потом извиняются за неровный гипс. — Прекрати решать за нас, — вмешалась Элиза. Улыбки в её голосе не было. — Ты не их отец и не наш спаситель. Феликс резко повернулся к ней: — Ты хоть раз видела, что они делают, когда им скучно?! — А ты хоть раз видел, что происходит, когда Ник остаётся один?! — выстрелила она в ответ. Тишина ударила сильнее крика. — Девушка, я, конечно, всё понимаю, но я пришла за кофе, а не за дешёвой мелодрамой, — раздался недовольный голос со стороны женщины, которую обслуживала Элиза. Феликс резко обернулся, уже собираясь ответить какой-нибудь колкостью, но я среагировала раньше — дёрнула его на себя, и он глухо стукнулся боком о край стойки. — Прошу прощения, мисс, ваш кофе готов, — лицо Элизы в одно мгновение изменилось: спор исчез, уступив месту профессиональной улыбке. Она почти вприпрыжку направилась к клиентке, протянула стакан и, осыпая ту извинениями, проводила из заведения. Вернувшись, Элиза встала рядом с Феликсом, который недовольно держался за бок, тяжело дыша и сверля взглядом пустое место у двери. Я наклонилась вперёд, опираясь ладонями о стойку, чувствуя, как под кожей поднимается знакомое жжение — то самое, которое всегда означало одно: назад дороги уже нет. — Ты думаешь, я пойду туда ради адреналина? — медленно спросила я. — Или ради того, чтобы быть смелой? Он молчал. — Я пойду туда, потому что Ник — не просто ваш друг. Он — наш. И если ты правда считаешь, что защита выглядит как исключение... значит, ты никогда никого по-настоящему не защищал. — Мне плевать, Лукреция, — резкий выпад заставил меня на шаг отшатнуться. — Я пришёл сказать одно: не ждите нас в клубе и не лезьте туда, куда вас не звали. — Феликс, — в голосе Элизы дрогнуло беспокойство, и мы оба обернулись к ней. — Мы идём. Он уже открыл рот, чтобы ответить, когда телефон на стойке завибрировал. Глухо. Назойливо. Феликс бросил взгляд на экран — и выражение его лица изменилось слишком быстро, чтобы это осталось незамеченным. — Кайрос, — коротко сказал он, будто это всё объясняло. Я выпрямилась. Элиза на секунду перестала дышать. — Да. Пауза. Его челюсть напряглась. — Да, — резко. — А ты угадай. Он отвернулся, сделал пару шагов к окну, но стекло отражало всё: и его лицо, и наши взгляды у него за спиной. — Кай, это ты заставил меня сюда заявиться, — сказал он тише. — Притащил бы ты свою задницу сам, петух. Я не выдержала. — Дай сюда. Он покачал головой. — Лу... — Дай. Феликс шумно выдохнул и протянул телефон. Я поднесла его к уху. — Ты опаздываешь, — сказала я спокойно. На том конце повисла короткая тишина. А потом — знакомый, слишком живой голос: — Значит, уже всё знаешь. — Достаточно, — отрезала я. — Если ты звонишь, чтобы сказать «не лезь», — не трать моё время. — Я звоню, чтобы малышка Фел принесла мне кофе из вашей очаровательной лачуги. Феликс стоял слишком близко, чтобы не слышать. Он закрыл глаза, словно хотел исчезнуть. Я медленно выдохнула. — Кайрос, — ровно сказала я, — если это была попытка разрядить обстановку, она провалилась. — Лу, — его голос стал ниже, тяжелее, — вы никуда не поедете. Не сегодня. И вообще. — Ты сейчас говоришь со мной так же, как Феликс? — я прищурилась. — Тогда вы действительно нашли друг друга. На том конце повисла тишина. Не растерянная — злая. — Ты не понимаешь сути мужского сбора, — отрезал он. — А оставить Ника одного — это что? Тактика? — тихо спросила я. Он не ответил. Феликс резко забрал телефон и нажал «завершить вызов». — Всё, — сухо сказал он. — Разговор окончен. Он надел пальто, на секунду задержался у двери — будто хотел сказать что-то важное, настоящее. Но вместо этого бросил: — Если вы появитесь там — я этого не прощу. Колокольчики звякнули резко. Дверь захлопнулась. Кафе снова наполнилось обычными звуками: шипение кофемашины, приглушённые шаги, чей-то кашель за дальним столиком. Только воздух между нами стал слишком плотным. Элиза первой нарушила тишину. — Ну что ж, — она медленно сняла фартук и аккуратно сложила его на стойке. — Похоже, нас только что официально исключили. Я посмотрела на дверь. Потом на окно. Потом — на отражение нас двоих в стекле. — Значит, пойдём без приглашения, — сказала я. Элиза усмехнулась. Не весело. Решительно. — Я так и думала. Мы переглянулись. Без слов. Без плана — но с пониманием. Иногда тайные решения принимаются не из упрямства. А из любви.