Пролог

Я расскажу вам о клинике Икеда и о династии врачей, носивших эту фамилию. Вместе со своей страной они с честью прошли через бурные года реставрации Мэйдзи, вольнодумство и разнузданность времен демократии в стиле Тайсё, прежде чем наконец установилось торжество патриотического настроения в народе во времена правления императора Сёва. Всем известно, что роль женщины в семье четко определена. Она мать, сестра, жена и дочь. Она — фундамент дома, основа и хранительница семьи. Её задача, её цель, смысл её существования в эпоху перемен и испытаний — сохранять свой дом и свою семью. Женщинам семьи Икеда выпало на долю жить в нелегкое время — время нарушения вековых традиций, время смуты. Я начну рассказ о Рюо Томико, первой жене Икеда Соитиро. О том, как девчонка из лавки лапшичника привела за рукав к своему отцу молодого господина с самурайской фамилией, одетого в серую крестьянскую рубаху и объявила, что выходит за него замуж. Вместо традиционных подарков и долгих обменов любезностями, на которые можно было бы рассчитывать со стороны молодого господина с происхождением, они обставили торжество скромно и быстро. Господин Рюо, как благочестивый человек, знающий свое положение и понимающий кое-что в том, как устроен этот мир, спросил свою дочь: «Уверена ли ты, Томико, в этом человеке? Мы честная семья, а у него кроме фамилии за душой ничего. Стоит ли выходить замуж за повесу и прожигателя жизни?» Томико поклонилась отцу как благовоспитанная дочь и ответила: «Икеда-сан не мот и не повеса. Он — врач». Старик Рюо покряхтел, но принял близко к сердцу непоколебимую уверенность собственной дочери. Тем более что молодой человек производил впечатление скромного и сосредоточенного на своем деле. Второй раз чета Рюо была потревожена на двадцать пятый год правления императора Мэйдзи. Их дочь неожиданно вернулась домой. Уже одно это могло считаться оскорблением, но вместе с Томико в дом её отца прибыл и её муж. Господин Рюо, несмотря на свои преклонные лета и впечатляющие седины, все же не удержался от громкого возгласа негодования, когда дочь попросила приютить их с мужем на длительный срок. Будущий врач, молодой человек немного старше двадцати лет и со слегка разбавленной, но все же благородной кровью, текущей в его венах, оказался на поверку всего-навсего фельдшером в захолустной больнице в одном из пригородов Киото, куда и ездил на своей хромой лошади каждое утро, поднимаясь ни свет ни заря. А вечерами он ходил на медицинские курсы при центральном киотском госпитале — и потому домой возвращался только к ночи. Господин Рюо, принявший на время увещевания любимой дочери, продержался только месяц. Это был особо ненастный день, и зять, опасаясь, что дорогу размоет, отправился в путь ещё раньше чем всегда. Томико же, провожавшая его каждое утро с завязанным в платок обедом, застыла на крыльце. Её холодные пальцы были спрятаны в прохудившиеся рукава. Она стояла, прямая как непокорный стебель тростника под шквалистым ветром и смотрела вслед мужу. Тот быстро скрылся за поворотом улицы — мелькнул только грязно-серый хвост степенно вышагивавшей кобылы. Господин Рюо не вытерпел и окликнул дочь. Томико обернулась — она была крепче тростника в непогоду и на её щеках не было следов влаги. Она посмотрела на отца и только глубже закутала руки в худые рукава. Томико не собиралась сдаваться и все слова негодования, копившиеся у господина Рюо этот месяц, застряли в горле. Он покряхтел, пристраиваясь на холодном крыльце рядом с Томико. С прохудившейся крыши изредка капало на плечо его халата. Новый день зарождался в сером, угрюмо-низком небе.

***

Я скажу в оправдание Томико: она не была непочтительной дочерью, а муж её Икеда Соитиро действительно оказался не мотом и не повесой, а талантливым врачом. Стесненные же жизненные обстоятельства, в которых оказалась молодая семья господина Икеды, были не следствием его безалаберности, а данью тому суетному и тревожному времени, в которое они жили. Эпоха Мэйдзи стала одновременно и их благословением, и самым страшным испытанием. Ветер перемен, западные знания, западные традиции — как было не потерять почву под ногами во всей этой круговерти? Но Томико чувствовала свое время так, как мать чувствует дитя под сердцем. Когда грянул 27-й год правления императора Мэйдзи и молодые врачи, работавшие вместе с Соитиро, воодушевленные патриотическими настроениями рвались вступать в ряды японской армии, он, влекомый общим потоком, тоже собирался подать заявление. Он не хотел говорить об этом решении жене, и погруженный в собственные думы отложил решение до утра. Соитиро вернулся поздним вечером из больницы и присел у порога, чтобы снять свои деревянные сандалии. Он так и застыл, повесив голову, пока его взгляд остановился на испачканной свежей грязью штанине. Дурацкие, слишком длинные и узкие брюки европейского покроя, порядком износившиеся за столько лет. Если пойти на службу в армию, то возьмут прямо сразу врачом, а не фельдшером. А это значит дадут форму — и месячное жалованье, на которое можно будет купить Томико новую юкату и еще останется на то, чтобы… Соитиро меланхолично счищал грязь со своих сандалий на крыльце, когда рядом на порог опустилась его жена. «Ты слишком задумчив последнее время», — спросила она, не раскрывая рта, только положила свою руку ему на плечо. Её рукава были подвязаны, а локти оголены — она только что закончила мыть посуду в лапшичной своего отца. Соитиро вздохнул и уткнулся носом в её рукав. Ну как он от нее уедет? Воевать за море? Не видеть её, не возвращаться домой, к этим пропахшим соей и мукой рукам… К сварливому старику, который настолько беззаветно любил свою дочь, что сносил даже вопиющее преступление против традиций и привечал зятя в собственном доме… Соитиро вздохнул и отстранился. Нельзя было продолжать так жить. «Я хочу уехать, Томико. Не знаю, сколько времени это займет, но…» — она улыбнулась и снова погладила его по плечу. Соитиро прикрыл глаза. Как же стыдно было объяснять все это даже ей. «Ты врач, это твое призвание. Иди, а обо мне не волнуйся», — она всегда верила в него, это было больше похоже на поклонение бронзовой статуе будды, чем на любовь смертной женщины. И Соитиро не сдержался. Он снова спрятал лицо на её плече. Томико гладила его по голове — натруженная рука двигалась поразительно мягко. «Мне кажется, что я должен ехать. Все хотят, все так взбудоражены… Но как представлю, что…» «Ты врач, Соитиро. Твое дело — спасать жизни», — спокойно повторила Томико. Она не спорила и не прогоняла. Она просто повторяла то, что давно превратилось для Соитиро из амбициозной цели двадцатилетнего мальчишки в несбывшуюся мечту. А он думает пойти на войну — чтобы хватило денег ей на новую юкату. Соитиро со вздохом натянул обратно свои сандалии. Он поднялся на ноги и переплел свои пальцы с пальцами Томико на прощание.

***

Целых три года провел в Англии Икеда Соитиро. Бывшие коллеги клеймили его трусом и зазнайкой и только седой старичок-хирург, сам ездивший ещё в первое десятилетие правления императора Мэйдзи учиться за океан, похлопал его по плечу, дал рекомендации и даже помог с билетами. Именно благодаря этой поездке Соитиро вошел в число самых выдающихся врачей Японии времен Мэйдзи, Тайсё и ранней Сёва. Он обзавелся полезными связями, попал в группу таких же молодых и амбициозных… Он многого добился, но долгими вечерами на другом конце света только письма Томико убеждали его, что он прав в том, что делает. Томико писала раз в месяц — она, исходно умевшая накарябать только цену за миску лапши на бамбуковой дощечке, выучилась не только писать на родном языке, но и читала вечерами после работы переводные книги. Возможно, это делало её чуть ближе к Соитиро. Несмотря на то, что впоследствии было ославлено Японским экономическим чудом, военные годы и последующие были тяжелыми. Семья Рюо закрыла лапшичную и перебивалась пошивом военной формы, жили впроголодь. А снежные зимы не щадили никого — рожденный в десятый день второго месяца младенец не дожил до цветения сливы. Томико похоронила ребенка в тишине и одиночестве. Господин и госпожа Рюо скорбели вместе с ней молча. А Соитиро — Соитиро ничего не знал. Томико не написала ему. Отец тоже обещал молчать из уважения к её решению. Ни в одном письме, отправленном на запад, не было ни слова о ребенке. Так и прошли три года. А Соитиро, вернувшись на родину, сразу же отправился с товарищами в Токио, где намеревались организовать новую клинику. Он рвался приехать в пригород Киото к жене, но та заверила его в письме, что нет необходимости. И Соитиро погрузился с головой в дела ещё строящейся клиники. Дело шло к началу нового тысячелетия по западному стилю. Закончилась война в Маньчжурии и, несмотря на подпорченный Тройственной интервенцией успех, это Япония была древней страной с молодым сердцем — и эпоха перемен все еще продолжалась. Я не хочу сказать, что это оправдывает пренебрежение долгом перед семьей, проявленное Икеда Соитиро. Я лишь пытаюсь передать, что именно витало в воздухе в те годы. Томико никому из родных не сообщила о том, что Соитиро вернулся на родину. Её отец и мать искренне считали ещё полтора года, что зять продолжает свое образование и сетовали на столь долгий срок разлуки. С другой стороны, они гордились стойкостью своей дочери. Томико работала в швейной мастерской, а по вечерам тренировалась читать иностранные газеты. Господин Рюо, когда дела пошли чуть лучше чем в военные годы, опять вернулся к лапше и вместе со своей женой продолжал содержать лавку. Маленькие дети из ближайшего околотка приходили по утрам читать старику новости, а тот кормил их своей лапшой за это. Они могли себе это позволить. Так и вскрылась правда о возвращении Соитиро: маленький Акира читал воскресную токийскую газету, которую вечером привезла из города Томико вместе с новыми книгами. Акира вместе со стариком Рюо сидели на крыльце на весеннем солнышке, старик щурился, вглядываясь в облака, и слушал о модернизации столицы. О новых знаниях, новых школах и университете, построенном по императорскому указу. Он жил в старом ветхом доме, первый этаж которого был отдан под лапшичную, а верхний состоял всего из двух жилых комнат — но ему нравилось представлять в облаках высокие — четырехэтажные дома из яркого красного кирпича. Заметка об университете закончилась, и Акира взялся за следующую, посвященную реорганизации армии, но старик Рюо покачал головой, и мальчик бросил новость про военное министерство и перекинулся дальше. Не успел он одолеть и пары предложений, как старик вырвал газету у него из рук и уставился на фотографию пятерых молодых врачей, только в прошлом месяце основавших современную клинику в Столице. В центре группы серьезных молодых людей в белых халатах стоял зять лапшичника Рюо, Икеда Соитиро. Старик бросил чтение и принялся мерить шагами шаткое крыльцо. Он рассуждал о том, что его дочь оказалась так обманута. Что он, отец, предвидел это, но не попытался предотвратить. Маленький Акира с испугом наблюдал за шагами старика и робко поглядывал в сторону брошенной газеты — но поднять её так и не решился.

***

Томико даже не стала выяснять у отца, что случилось. Стоило ему спросить, что она знает о своем муже, она глубоко поклонилась сначала ему, а потом матери. После поднялась наверх, в маленькую жилую комнату, в которой провела большую часть своей жизни. Не прошло и часа, как она спустилась обратно к отцу и матери, сжимая в руках маленький потрепанный саквояж. Она снова поклонилась, на этот раз на прощание. «Эта дочь просит прощения за то, что разочаровала родителей и пренебрегала своими обязанностями добродетельной супруги. Я отправляюсь к мужу» — старик Рюо кивнул, подтверждая уважение к её выбору, а мать отвернулась и заплакала. На следующее утро Томико стояла на железнодорожном вокзале столицы, прижимая к себе саквояж, в который едва уместились две видавшие виды юкаты и пара книг. У нее не было домашнего адреса Соитиро — тот всегда указывал только адрес клиники в письмах. Проблуждав пару часов по улицам, Томико наконец-то вышла к особняку в западном стиле с выбеленными кирпичными стенами и недоделанным фронтоном с вензелем. Она не стала задерживаться на пороге и толкнула массивную деревянную дверь. Её встретил ярко освещенный коридор — такого света не могли давать свечи или масляные лампы, единственные известные ей источники освещения — и двое молодых людей за стойкой напротив входа. Только взглянув на опрятную, но бедно одетую женщину, они сразу определили, что она могла забрести сюда только случайно. И тем не менее, нужно было держать марку. Поэтому они натянули на лица форменные улыбки и спросили, что ей угодно. Томико ответила, что ей нужен врач Икеда Соитиро. Молодые люди смекнули, что женщина не понимает, где оказалась — и что на прием, а тем более к одному из сооснователей попасть для нее практически невозможно. Но престиж клиники и статус государственной больницы обязывал их быть вежливыми. Поэтому они осведомились, по какому вопросу она пришла. Томико коротко ответила, что с личной просьбой — и стиснула ручку саквояжа в пальцах. «Видите ли, он спит после ночной сложной операции…» — Томико кивнула и спросила, куда ей подойти его подождать. Костяшки пальцев, сжимавших саквояж, совсем побелели. В это время кто-то из докторов прервал переговоры, требуя принести больше ваты и бинтов в перевязочную. Оба молодых человека моментально забыли о Томико и бросились исполнять требование. Томико же двинулась по коридору, в надежде, что кто-нибудь из случайных встречных ей подскажет. Она прошла весь первый этаж, но на дверях кабинетов так и не нашла имени мужа. В конце коридора оказалась узкая, наверное ведущая к черному ходу лестница. Томико поднялась по ней, намереваясь добраться до следующего этажа и продолжить осмотр табличек, но оказалось, что с лестницы ни на второй, ни на третий этаж не открываются двери. Только после четвертого этажа — у Томико захватило дух от такой высоты, когда лесенка стала еще уже и винтовой — открылась дверь в небольшую чердачную комнату. Она была неосвещенной, также как и лестница — и явно жилая. На диване западного типа, слишком узком для двоих, спал Икеда Соитиро.

***

Томико просидела рядом с кроватью Соитиро несколько часов, прежде чем вечернее солнце не лизнуло золотистым лучем его лицо. Молодой господин Икеда открыл глаза и спокойно улыбнулся жене. Может быть, он посчитал её сном, а может быть был просто искренне рад, что она наконец-то рядом. Не было ни слез, ни бурных объятий. Легкая улыбка и крепкое переплетение пальцев. Выяснилось, что у Соитиро не было другого дома кроме этого маленького чердака над клиникой — как раз над недоделанным вензелем — и рабочие, продолжавшие работу, были единственными редкими гостями, заглядывающими в чердачную комнату. Томико стала жить прямо там, в комнате-кабинете своего мужа. Они спали на узкой кровати западного типа, где было место только для одного — но Соитиро так часто оперировал до поздней ночи, а Томико вставала ни свет ни заря, что они редко пересекались на этом ложе. Годы шли, клиника процветала. Соитиро обзавелся первой сединой, а Томико ведала счетами и внутренним устройством. Четверо друзей, с которыми доктор Икеда исходно собирался создавать клинику, откололись. Кто пошел в военные госпитали, кто в свежие институты преподавателями, кто свое дело делать. И в 1902 году, когда наконец-то доделали фасад клиники — на нем выбили дату и только одну фамилию. С тех пор, с 35-го года правления императора Мэйдзи, клиника назвалась клиникой Икеда. Соитиро и Томико так и не обзавелись собственным домом. Они продолжали ютиться на чердаке клиники, под гипсовой цифрой 1902. Теперь, когда Соитиро оказался директором клиники, его звали постоянно на званые обеды. Он возвращался оттуда все более и более задумчивым, пока однажды поздно ночью не разбудил Томико на три часа раньше обычного. Соитиро сомневался снова, как в 27-м году, когда практически решился отправиться на фронт. Он был теперь достаточно знаменит, чтобы им интересовались. Его звали на вечера, где собирались самые влиятельные люди Японии. И вот темной ночью Соитиро сказал Томико: «Они говорят, что мне стоит взять вторую жену. Я не хочу, но министр Танака слишком настойчив». И повесил голову. Томико же, так и не рассказавшая мужу, как потеряла своего ребенка, ответила так: «Подумай о том, на кого сможешь оставить свое дело. Я слишком многое пережила в молодости и не смогу уже, похоже, подарить тебе детей». Так у Икеда Соитиро появился хороший загородный дом, а в семью вошла Танака Митико. Робкая, совершенная и покорная жена — такая, какую были бы рады видеть в любой влиятельной семье. Соитиро то и дело пытался продолжить ночевать на своем чердаке, но Томико настаивала на необходимости возвращаться домой. Митико же содержала в образцовой чистоте большой дом, следила за приготовлением обедов и ждала с работы мужа. Она робела и прятала глаза в его присутствии. С другой стороны, та огромная свобода распоряжаться целым домом, что дало ей замужество, пьянила. Однако в новом доме Танака Митико провела совсем недолго. Роды дочери прошли столь мучительно, что мать испустила дух, не успела малышка Ариса увидеть свой первый рассвет. Соитиро молча вышел за дверь вместе со всеми медсестрами. Томико же, чьи волосы тоже начала высветлять седина, вырастила девочку как родную дочь…