Часть 3. Глава II. Ода

Ариса забыла, что такое слезы. Последняя слабость осталась там, на косогоре, когда она приняла предложение отца. Она не знала тогда, какова была цена того решения. Икеда Соитиро смотрел на дочь, и слезы стояли в его глазах. Он сжимал её пальцы в своих и ждал ответа. Тогда она не понимала, в чем дело, и отмахнулась, обещая подумать. Однако этих трех дней, проведенных под Киото, оказалось достаточно: возвращаться было некуда. Института Китасато больше не существовало. Придя на работу прямо с утреннего поезда из Киото с затертым саквояжем в руках, Ариса застала на месте шефа и двух людей в твидовых серых пиджаках западного кроя, расположившихся у него в кабинете кау у себя дома. И больше, качется, во всем здании не было ни одной живой души. — Мы больше не берем на работу женщин. — коротко сказал ей Китасато, и Ариса задохнулась от возмущения, но тут же обратила внимание, как вздернул бровь один из сидевших в кабинете людей. — А раньше брали? — с каким-то странным ехидством, спросил тот. — Да, — сказал тихо шеф. — Прачка-посудомойка у нас была. Уволилась на той неделе. — И что же она могла мыть здесь, в институте? — оживился второй человек. Он был высок, наверное ростом с Оду, и словно бы нависал над массивным господином Китасато, и тот словно бы съеживался, втягивая голову в плечи. Ариса почувствовала, что происходит что-то страшное. И тут же в мозгу раздался панический крик: Где Ода? — Видите ли, мы после работы иногда пьем чай… Да и халаты — у хорошего ученого он должен быть белым. Для такой работы нужны женские руки. — один из людей в сером мерзко усмехнулся на эти слова шефа и окинул оценивающим, липким взглядом Арису. — Неужели такие красотки, как она, способны просто мыть посуду и стирать? — Ариса покраснела от возмущения и вцепилась пальцами в своё запястье. Это было слишком. Грузный господин Китасато, кряхтя, поднялся и тяжело оперся ладонями на стол. — Иди домой, девочка. К сожалению, мы больше не нуждаемся в работниках. Ариса не помнила, как оказалась на улице. Как мелькнули у входа две фигуры в военной форме с болтающими у бедра саблями, как простучали черные сапоги по лестнице, когда эти полицейские поднимались на второй этаж к кабинету Китасато… Словно потерянная, она шла обратно на съемную квартиру — но по дороге, как и давеча, с ней словно бы случайно столкнулся Томура-сан. Он пыхтел, стараясь отдышаться, и оглядывался. — Не надо было туда ходить, — проговорил он задушевно. — Они забрали твоего Оду еще в пятницу… — он говорил ещё что-то, но это было уже не важно. Ариса ничего не слышала. Они забрали Оду. Они… Они… Токко. Полиция нравов. Вот кто были эти люди в сером, сидевшие с шефом Китасато. Они не просто арестовали одного человека — Ариса достаточно слышала тихих шепотков, чтобы понимать: им под силу остановить работу всего института из-за одного неблагонадежного человека. А после ареста всегда начинаются допросы всех причастных лиц. Она тут же связала одно с другим — рана на плече Оды, «их всех забрали», оброненное им в тот вечер и люди в сером, пришедшие к Китасато. Оду обвинили в нарушении общественного спокойствия, а если связь с коммунистами будет доказана, тогда… Ариса пошатнулась, вспоминая, что такие преступления карались по законам новой эпохи смертной казнью. Сердце сжалось с болью, но все же сквозила отчаянная надежда — вдруг он сможет оправдаться. А потом вдруг накрыла еще одна волна запоздалого осознания. Был еще один, третий факт, дополнявший всю цепочку событий. Предложение отца, и странная, неожиданная поездка в Киото, как раз в те дни, когда все решалось здесь, в Токио… Словно бы кто-то точно знал, что… Ярость поднялась в груди. Ярость и боль — пополам с горьким, как застоявшаяся желчь, страхом за Оду. Отец знал о происходящем, но все, что попытался сделать — это укрыть её от беды. Не дать ей быть рядом с тем, кого она любила. Не дать защитить, не дать… Не дать попасть за решетку — а то и под расстрел — с ним вместе. Отец был бесчеловечно жесток по отношению к ней, лишая её… Приступ ярости охладился воспоминаниями о блестящих слезах в глазах отца и переплетенными пальцами на косогоре. Нет, прошли те времена, когда она была маленькой девочкой и плакала от того, что на нее косо смотрят в университете. Прошло и то время, когда она обижалась на то, что отец не приехал сам, забрать её на похороны матери… она выросла, она должна быть, как тростник — такой же уверенной и стойкой, какой была матушка. Она не позволит себе ни гнева, ни слез. Отец был в отчаянии, когда звал её на могилу матери. Ода знал, что за ним могут прийти в любой момент, потому что всех его товарищей уже арестовали. Но оба продолжали делать то, что должны были. Они оба продолжали работать на благо людей. Она будет делать так же. Ариса стиснула зубы и побрела прочь от Томуры-сан. Она не стала возвращаться на съемную квартиру — а побрела в единственное место, где её ждали.

***

Работа в клинике была сложнее, чем в лаборатории. Наверное, дело было в том, что она была тут одна. Без Оды. Страшнее этого была только мысль, что она не знала теперь — где он и что с ним. Жив ли он ещё? Каждое утро она открывала глаза с мыслью, что начинается новый день без него, и каждый вечер закрывала их в отчаянии, что и завтрашний день пройдет также. Медсестры обращались с ней подозрительно, несмотря на удачный разговор с Тамари-сан, старой подчиненной матушки. Ариса изо дня в день приходила смотреть, как та работает. Что-то было очень знакомое в том, как держалась эта дородная женщина средних лет перед своим маленьким отрядом — не в хаки, а в белоснежных халатах… Но наваждение спадало, стоило Арисе приступить к работе. Ей не нравилось проводить время с пациентами — слушать жалобы, говорить бесполезные, а подчас и лживые слова, улыбаться «так, чтобы они верили в твою искренность» и сносить иногда слишком сальные взгляды. Хотелось натянуть белый форменный чепчик так, чтобы не было видно лица. Это совершенно невыносимо быть «еще одной хорошенькой медсестрой», с которой говорят развязно, которую гоняют по своим прихотям и беззастенчиво разглядывают… о, Ариса ненавидела все это. Куда приятнее было работать с хирургами. Спасибо этому Ноёдзи Сиро — он познакомил её с теми, кто проводил действительно сложные операции, и представил не просто как сиделку, прошедшую высшие женские курсы, а как настоящего дипломированного выпускника Киотского университета. Молодые доктора, хоть и посмеивались между собой, но очень скоро выяснили, что на тяжелых операциях она спокойна, собрана, и рука у неё уверенная. В конце концов, Арисе понадобилось очень много душевных сил во время учебы, чтобы преодолеть внутреннее отторжение перед мертвыми телами, на которых приходилось учиться — а здесь на хирургическом столе лежали живые люди. С живыми и правда было проще — но только тогда, когда те не могли ни говорить, ни пялиться на неё. После успешной операции, она мыла и отправляла на стерилизацию инструменты, слушая, как молодые врачи обсуждают между собой результаты. Они были не многим старше её — а отец её был для них чем-то вроде доброго университетского профессора. Они гордились своим местом здесь, в клинике — а она наблюдала за ними практически с завистью — потому что ей хотелось быть частью их разговоров и их обсуждений, но ни один из них, несмотря на уважение к её талантам ассистента, не подходил к ней, чтобы поговорить. Говорить же при всех, обращаясь к толпе, которая даже не думает считать тебя равной — нет уж, таких унижений она уже натерпелась в университете. Безумно не хватало Оды. Не хватало его вечных тетрадей с записями и заметками. Не хватало обсуждений, споров, общего журнала экспериментов, редких прикосновений к плечу — тех единственных касаний, которые он допускал. Вечерами, закрывая глаза и осознавая в который раз, что его наверняка убили, Ариса — чтобы не позволить себе слабость, не позволить слезы — представляла себе Оду, таким, каким он был в университете… Отец старался быть рядом. Они жили вдвоем, в маленьком особнячке в двух улицах от клиники. Загородный дом после смерти Томико отец не то продал, не то забросил. Забота отца была еще одной причиной, по которой Ариса приходила в клинику каждое утро ни свет, ни заря. Ей не хотелось встречаться с ним по утрам — казалось, это разобьет в дребезги её броню… Отец же не напирал. Вечерами они возвращались домой по отдельности и ужинали в до странности уютном молчании. А вот в клинике Ариса попросила его держать дистанцию и не упоминать по возможности её фамилию. — Знаешь, почему её всегда называли там «Томико-сан»? — сказал он тихо. — Она считала также, как и ты. Её должны признавать управляющей, потому что она справляется со своей работой, а не потому что она моя жена. Я уважал это её решение. Уважаю и твое. Сердце Арисы болезненно сжалось, а броня, казалось, была готова дать трещину — но она стиснула челюсть и поднялась из-за стола.

***

Как-то незаметно прошел год. Клиника из чужого и враждебного места стала чем-то вроде старой съемной квартиры, где немного пыльно, слегка неуютно, но можно сносно переночевать. Она стала привычной. Девушки помоложе из медсестер иногда подсаживались к ней за обедом, а некоторые молодые доктора, когда она просила выслушать её соображения, соглашались и даже что-то действительно применяли… И все равно она была здесь чужой — чужой и одинокой. А каждую ночь, спасаясь от своего отчаяния, она представляла Оду — но от университетеских воспоминаний мечты уводили её дальше, в грезы, которым она сама не дала сбыться. В мечтах Арисы они были вместе: Ода держал её за руку, когда они возвращались поздно вечером, и провожал до дома, он сплетал с ней пальцы и сжимал их крепко в своих, когда они обсуждали новую идею. А еще иногда — совсем уж редко — она представляла себе, как… По утрам Арисе было стыдно за эти глупости. По утрам, когда наваливалась вся тяжесть осознания того, что они больше не встретятся, она корила себя за то, что искажает память о нем. Надежды, что он выйдет живым из рук токко, не было. Газеты полнились разгромными статьями, обвинявшими во всем мыслимых и немыслимых бедах коммунистов. В одной из них было изобличение преступлений того самого Кобаяси Такидзи, о ком с таким уважением отзывался Ода в ту страшную ночь… Этот Кобаяси между семьей, карьерой и жизнью выбрал свои убеждения. Сначала он потерял место в обществе, потом свободу, а потом умер прямо в тюрьме, отказавшись раскаяться. Ариса, давно переставшая верить всему тому, что писали в газетах о коммунистах, тем не менее с ужасом представляла на месте этого Кобаяси Оду… С того бы сталось также безрассудно стоять на своих убеждениях. Просто не обо всех товарищах, погибших за эти идеи равенства, писали в газетах изобличительные статьи. Надежды, что Ода жив, больше не было. Вечера они с отцом по негласной традиции проводили вместе. Иногда теперь они все же вели беседы. Отец спрашивал Арису, что она читает, а сам иногда жаловался на то, как чиновники то и дело под разными предлогами стараются переподчинить его клинику военному министерству, достроить новые здания, увеличить численность сотрудников и превратить дело всей его жизни в еще один военный госпиталь, где будут зашивать тех, кого снова отправят через пару месяцев умирать на материк ради чужих амбиций. Ариса в первый раз, когда услышала, что отец против расширения, возмущенно спросила почему. Ведь больше коек, больше штат — и можно будет помочь большему количеству людей. Отец грустно усмехнулся, глядя ей в лицо. — Сейчас мы лечим тех, кто может платить за наши услуги, столько, сколько мы просим. С них мы берем чуть больше, чем в действительности стоит наша работа. А тем, кто приходит к нам за помощью, но не в состоянии оплачивать счета, мы помогаем из тех средств, что заплатили другие. Так мы помогаем всем, кому в состоянии помочь. Он вздохнул, наливая Арисе чаю в английскую чайную кружку с витиеватой ручкой. — Если клиника станет военным госпиталем, то решать, кого лечить, а кого нет, буду не я. И не мои врачи. Этот выбор будет за военным министерством… А ему — ты же читаешь газеты — нужны только солдаты. Ну или те, кто может делать новых солдат… Отец тяжело поднялся, обошел стул Арисы и положил руки ей на плечи. Пальцы его едва заметно дрожали. Последний год она заметила, отец редко оперировал сам. Вместо себя он отправлял этого Ноёдзи Сиро. — Знаешь, Ариса, я стал стар. И несмотря на то, что пока моих сил хватает на то, чтобы не уступать давлению министерств и военных чинов… да, у меня все еще есть те знакомые, кто помогает мне… и… Он сбился, в его тоне проскользнуло что-то оправдательное. Ариса поняла. Отец не любил то, что ему приходилось лавировать среди большего количества людей, которые не понимали его работу, его ценность как специалиста, но с которыми нужно было непременно иметь дело и расшаркиваться. Ей в такие моменты вспоминались ворчливые чиновники из числа таких знакомых, которые возмущались на похоронах её деда. Хотя казалось бы, зачем им было ехать в захолустный городок в районе Киото… Она кивнула и в качестве жеста одобрения накрыла руку отца своей. Тот же, ставшим уже обычным между ними жестом, переплел пальцы. К старости отец начал словно бы ссыхаться — он становился все более худым, низким и незаметным — но его ладонь все еще была больше и тяжелее ладони Арисы. Она вышла из столовой, отец остался посидеть еще немного. Ему нужно было переговорить с прислугой, убравшей посуду. Ариса не стала прислушиваться — прекрасно понимала, что дело в том, что отец собирается сокращать штат… В своей комнате она долго сидела перед зеркалом и вглядывалась в свои же глаза. Она была и правда похожа лицом на отца, хотя ей так хотелось быть копией матушки. Ей рассказывали когда-то в детстве, что это невозможно, что её настоящей матери больше нет, а Томико лишь заменяет её — но Арисе было все равно. Томико заменила ей всех — иногда казалось, что даже отца она не любила и не понимала так же сильно, как любила, понимала и уважала её. И вот сейчас, глядя на свое отражение, Ариса впервые призналась себе, что она вовсе не такая храбрая, какой была матушка. Дед иногда рассказывал о том, как матушка ждала, пока отец вернется с учебы за границей. Как параллельно работала, училась, вела хозяйство. Отец — Ариса слышала не раз — говорил, что только письма Томико заставили его закончить образование, стать врачом, основать клинику. А что сделала Ариса ради человека, которого любила? Выбрала не вмешиваться. Вместо того, чтобы встать на его сторону, употребить все средства, которые у нее были, что она сделала? Просто сдалась! Она вспомнила, как рассуждала тогда, три года назад. Вот же смешно! Она знала, какой опасности он себя подвергает. Понимала, каковы риски. И вместо того, чтобы предложить помощь и защиту, она выбрала глупую гордость — выбрала отказываться от своего отца, равно как и от своей любви. Сделай она тогда шаг вперед, как знать… Ей вдруг представилась скромная брачная церемония, её старик отец, смаргивающий слезы, и она, обнимающая руку Оды. Он ведь мог быть её… Достаточно было только объяснить ему, что такое её семья, и что её отец имеет связи, которые позволили бы защитить его от… Она сжала шпильку в кулаке. Отец ведь узнал заранее об аресте. Он предупредил шефа Китасато, он забрал её на три самых беспокойных дня подальше от Токио. Он просто не знал тогда, насколько важен для нее Ода… А если бы знал… Если бы она не молчала, если бы успела убедить Оду жениться, был бы отец равнодушен к нему? Равнодушен к судьбе мужа своей дочери? Едва ли… Ариса смахнула непрошеную слабость. Нет, она не станет плакать от жалости к себе. Она выбрала тогда молчание, выбрала прятаться. Она виновата, но исправить этого уже не сможет. Ей нет прощения — не чужого, не прощения Оды или отца она ждет — ей бы самой себя простить… Ариса поднялась. Пол холодил голые ноги. Она шагала взад и вперед по комнате, прокручивая раз за разом в голове эту логическую цепочку: прагматичный разговор с Одой, разговор о чувствах с отцом, спасение Оды из лап токко, и их длинная совместная жизнь и работа… Нет, оборвала она себя: взгляни правде в глаза, работать бы тебе больше не дали. Выйдя замуж, ты бы максимум дома разлиновывала Оде тетради, вычитывала его статьи и ждала бы, пока он вернется из клиники или института. Выдержала бы, а? Она представила себе эту жизнь — тихую и тоскливую. Но зато Ода был бы жив. А что сказал бы отец, познакомившись с Одой? Поладили бы они? Поняли бы друг друга? Ей хотелось крикнуть, что да! Оба работали, не покладая рук, на благо людей. Оба были готовы отдать и жизнь, и все, что имели, ради своих убеждений и ради своего дела… неужели же они бы не нашли общий язык? Арисе стало горько и обидно — опять до слез, но слезы она подавила и скрыла глубоко внутри себя. Ода был сильным и умер за то, во что верил. Отец, несмотря на преклонные года, продолжал справляться. Матушка до последнего работала и помогала людям. Жизнь — служение, она выучила преподанный ими урок. И потому она не станет плакать. Ей нужна её броня — только хорошая броня защитит в беспощадный век гимнастерок цвета хаки, в век стали, дыма и бездумной, бездарной, бесконечной войны.