Часть 3. Глава III. Ноёдзи Сиро

— Бери, — бросил отец — коротко, как всегда во время операций. Ариса перехватила иглодержатель из его сведенной судорогой руки. Ручные ранорасширители съехали, и разрез на животе пациента практически сомкнулся — торчала только нить. Отец обошел ее и неловко взялся за ручки металлических крючков своими одеревеневшими пальцами. Они поменялись местами. — Шей. — и Ариса принялась накладывать швы. Марля, лежавшая под накладываемым швом, впитала уже порядочно крови. Иглодержатель, пинцет, снова иглодержатель, пинцет — узел один, узел два, узел три — ножницы. Повторить по кругу. Ариса работала быстро и точно — то был не первый раз, когда она шила, но обычно врачи доверяли ей только закрывать кожные разрезы — с другой стороны, никогда прежде ей не передавали ведение операции прямо посредине процесса. Они работали этой ночью только вдвоем, без обычного в этих случаях первого ассистента — случай был экстренный, хоть и довольно простой. Пока у отца не свело руку сразу после удаления воспаленного червеобразного отростка. Но даже в таком состоянии — трясущимися и плохо слушающимися пальцами Икеда Соитиро все равно контролировал обзор, регулируя его изменением угла наклона металлических крючков ранорасширителя. Ариса не отвлекалась на его состояние, полностью поглощенная процессом операции. Обрезав последнюю нитку на кожном шве, она сделала шаг назад от стола, поднимая руки. Так было принято показывать медсестрам и ассистентам, что работа окончена. Отец обработал шов антисептиком, а потом принялся, как ни в чем не бывало, собирать использованные инструменты в металлический поддон. Это была та работа, которую обычно делала Ариса. — Я сама... — хотела было сказать Ариса, но отец ее перебил. — Твоя работа еще не закончена. — она кивнула, понимая, что сегодня ей составлять отчет о проведенной операции. Она проверила пульс, дыхание пациента. Ему предстояло еще несколько часов плавного выхода из наркоза. В тот вечер они впервые шли домой вместе... Следующее утро прошло немного иначе, чем обычно. Ариса проснулась поздно — они впервые за долгое время позавтракали вдвоем с отцом. Единственная оставшаяся прислуживать у них дома женщина удивилась, встретив утром Арису в столовой — и спешно принялась хлопотать над второй порцией завтрака. Отец выглядел как всегда — спокоен, сед и тих. Он молча и без особого аппетита жевал кашу, сваренную на западный манер, закусывая её сладкой паровой булочкой с бобовой пастой. Булочка крошилась на стол. Ариса глотала свою овсянку тоже молча, но нет-нет да бросала осторожные взгляды на отца. Сегодня, куда сильнее чем вчера, во время операции, её поразила мысль, что руки больше не слушаются его так, как раньше — и что на самом деле это означает конец карьеры для врача. Она смотрела на тонкие и сухие стариковские пальцы, крошившие булочку на стол — а видела те руки, которые много лет назад трепетно сжимала матушка — такие же тонкокостные, но куда более сильные и ловкие. Уверенные в своих движениях... — Давай не пойдем сегодня, — робко сказала Ариса, отодвинув опустевшую тарелку. Отец посмотрел на нее удивленно, словно бы забыл, что он не один за завтраком. — Я так давно не смотрела цветение сливы. Говорили, что в парке Асакуса расцвели тамошние большие деревья. Вчера вечером поднимался ветер, пока мы шли... Он, наверное, разогнал облака. Она говорила словно бы торопливо, стараясь звучать легкомысленно, бездумно — но слова иссякли, и повисло глухое молчание. Ариса внутренне напряглась, представляя уже, как вот сейчас отец мягко покачает головой, поднимется, и, накинув свое слишком тонкое для ранней весны пальто, отправится в клинику. Он всегда предпочитал работу ей, матери, семье... Но вопреки опасениям дочери, Икеда Соитиро продолжал сидеть за столом, погруженный в свои мысли. От булочки остался только маленький огрызок, с которого он осторожно выедал бобовую сладкую пасту. Каша осталась практически нетронутой. Ариса уже было решила, что он даже не снизойдет до разговора с ней, и приготовилась уже встать, как в прихожей раздался звук колокольчика. Служанка, заглянувшая было забрать тарелки, поспешила открыть. Ариса, заинтересованная неожиданным посетителем, решила пока не торопиться в клинику. За быстро семенившей по коридору девушкой в столовую вошел Ноёдзи Сиро с кожаным портфелем в руках. Он кивнул в знак приветствия и очень по-свойски опустился по правую руку от её отца, щелкая металлическим замком. Служанка тут же понеслась на кухню с грудой тарелок, а Ариса придвинулась чуть ближе к отцу, чтобы лучше видеть извлекаемые Сиро на свет бумаги. — Я свел и перепроверил цифры. Мой ответ — нет. Мы едва сводим концы с концами , однако с начала лета мы больше не сможем себе позволить заниматься благотворительностью. Я знаю, как это важно для вас, но для большинства наших людей работа здесь не только призвание, но и источник стабильного заработка и содержания для их семей. Мы не можем просить их работать за спасибо. Икеда Соитиро тяжело вздохнул, вглядываясь в аккуратные столбцы цифр. Ариса подумала, что эти слова управляющего сейчас — еще одна свежая рана на сердце. Безжалостно, практически грубо звучал его доклад. Но отец улыбнулся до странности счастливой улыбкой и перевел взгляд с Ноёдзи почему-то на Арису. А потом снова посмотрел внимательно на своего помощника. — У тебя будет в штате новый хирург, Сиро. Заменит меня. — отец заговорил впервые за это утро. Ариса поразилась, насколько спокойно и буднично звучали его слова. И где он успел вчера ночью найти человека на замену? С каким стажем должен был быть этот человек, чтобы заменить отца? Даже мелькнула крамольная мысль, что не из-за такой ли экзотической птицы так сильно просел бюджет... Ноёдзи Сиро понимающе кивнул и почему-то тоже посмотрел на Арису. Эта игра в гляделки уже начинала раздражать. Ариса совсем уже было решила, что они просто не хотят нормально обсуждать дела в её присутствии, и собралась подняться, но рука отца ласково легла ей на плечо. Тремор все еще ощущался, хоть и очень слабо. — Не стоит убегать сейчас. Нам нужно поговорить с тобой. — Ариса удивленно посмотрела старику в глаза, а тот широко улыбнулся. — Из тебя получится хороший хирург. Легкая и крепкая рука. С сегодняшнего дня будешь работать с Сиро. Ариса уставилась на отца в неверии. Он — что?

***

Газета лежала на столе — Ариса смотрела на неё как на нового врага. Еще один военный мятеж здесь, в Токио. Люди в хаки решили, что закон теперь — это они, и устроили резню. Почитай императора, кричали они — и уничтожай зло. А что злом были они сами, догадаться они никак не могли. Когда Ариса шла на работу или с работы, она невольно замечала, что людей в хаки с каждым днем на улицах становилось все больше. Каждый из них был ее врагом — был одним из тех, кто замучил, а потом и убил Оду тогда, в далеком 1932 году. Не успел настать май, как те, кого в конце февраля газета клеймила мятежниками, стали чуть ли не национальными героями. Сонно токан стало лозунгом, которому стоило только зазвучать на улице, как его тут же подхватывало множество голосов. Кричали и лоточники в засаленных фартуках, и мальчишки-разносчики, и женщины, спешившие с корзинами с рынка. Только люди в хаки сохраняли молчание — довольное, наглое, утверждавшее их господство молчание. Газеты писали о войне в Маньчжурии и Китае все больше, но фактов в этих статьях становилось все меньше. Ариса перевернула лист и всмотрелась в лицо одного из молодых командиров, представленных к награде за какие-то непонятные заслуги. Исии Сиро, звали его. Судя по краткой сводке, он был военный хирург. Ариса сжала зубы — отец звал таких мясниками — и она понимала почему. Они сшивали обратно тела, просто как мешки из костей и мышц — просто чтобы солдат встал и поднял свое оружие, чтобы ползти дальше... Врач? Ну не смешно ли ставить их на одну доску? А между тем отец старел, и ни его сил, ни энергии молодого еще пока Ноёдзи Сиро едва хватало, чтобы клиника не стала еще одним прибежищем таких вот мясников. «Мясной лавкой», — подумала Ариса и злобно оскалилась своему же коллеге? Она поднялась из-за стола, залпом допила чай и запихала недочитанную газету в печку. Чашку оставила на столе до вечера. Сейчас не было времени заниматься посудой. Сегодня ждали три операции. После гомона и грохота утренней улицы, возвращаться в клинику было приятно. Здесь, как прежде, стояла уютная, спокойная тишина — только чуть-чуть поскрипывал натертый воском до блеска пол. Отец становился все слабее — это мало кто замечал, но Ариса знала точно: после той судороги во время удаления аппендицита, он больше не надевал рабочий халат. Отец приходил на работу, как и всегда, к восьми часам, здоровался со всеми и тихонько скрывался в своем кабинете на весь день. Туда заглядывал разве что Сиро... Ариса перестала звать его управляющим, господином Ноёдзи и так далее. Он как-то быстро оказался просто Сиро — всегда внимательный, всегда услужливый и очень спокойный. И потому немного безликий. Он составлял графики операций, ведал бюджетом и совершенно бесшумно возникал там, где появлялся какой-либо вопрос, чтобы сложить в протянутую руку отца документ или назвать нужную кому-то из старших сотрудников цифру или дату. Ариса только презрительно поджимала губы. Бесталанный, но упрямый. Выслуживается перед ней, перед отцом, перед всеми здесь. Зачем? Ариса механически мыла руки, резала, промакивала кровь, сшивала и снова резала. Обрабатывала поверхность чужой кожи антисептиком, давала знак, чтобы вводили морфин... Потом был скомканный и такой же механический обед. После — опять маска, перчатки и белое тело под белой же марлей. Круг замыкался лязгом очередного набора инструментов, отправляемого на дезинфекцию и стерилизацию. Как конвейер на заводе, где прокатывали сталь или штамповали детали для винтовок и снарядов, она продолжала работать до глухой ночи. Потом, обработав помещение, инструменты, поверхности вместе с ночной медсестрой, Ариса с наслаждением снимала со взмокших волос шапочку и распускала тугой пучок на затылке. Была глубокая уже настолько глухая ночь, что на правила приличия было плевать — она брызгала себе водой в лицо и лила за шиворот прямо из эмалированного тазика. Это приносило, пусть и краткое, но наслаждение. В больнице к тому моменту, как она заканчивала со своим странным вечерним туалетом, дозаполняла журнал и прощалась с двумя дежурными ночными сиделками, оставалось не более четырех человек. Это включая саму Арису и молчаливого Сиро, который, кто же знает, по чьей просьбе дожидался её после каждой долгой смены, чтобы проводить до дома. В конце тридцатых после комендантского часа женщине не стоило появляться на улице одной. Отец уходил с работы намного раньше — когда синели первые вечерние тени — и засыпал задолго до того, как она возвращалась домой. Арисе казалось это странным. Обычно старики спят меньше молодых — она вспоминала деда с бабкой, встававших ни свет ни заря и корпевших над своими заготовками до глубокой ночи. То, как мало она видела отца, навевало нешуточное беспокойство.