Эпилог

Ариса ехала на поезде за город. Весеннее солнце ярко светило в окна вагона. Она опоздала на самый ранний, так как паковала сумку с чаем и сладостями. На станции её ждал Сиро, чуть заспанный, так как приехал ни свет ни заря к первому поезду и прождал её несколько часов в автомобиле. На сидении рядом с Сиро лежала кипа газет: токийские, киотские, иностранные — он выписывал их сюда, в свою глухомань, чтобы не терять связи с происходящим в столице и в мире. Прошло уже три года с тех пор как Ноёдзи Сиро со скандалом ушёл в отставку и поселился в деревне. И Ариса приехала к нему и к свекрови в отпуск, как привыкла делать последнее время. Сиро вёл плавно и уверенно, а Ариса глазела на поля и рощи, пролетавшие за окном, и ни о чём не думала. Скопившееся на работе напряжение отпускало с каждым преодоленным километром. Они проехали резные столбики, обозначавшие въезд в поместье семьи Ноёдзи, и Сиро остановился. Ариса, подхватив толстую кипу газет, вышла из машины. Сиро, не успевший открыть ей дверь, чуть смущённо улыбнулся. Они прошли в старый дом. Госпожа Ноёдзи, как и прежде, не жаловала прислугу, и, несмотря на преклонные годы, согласилась взять только одну девушку в услужение. Та занималась в основном тяжёлой работой в саду и по дому. Но всё самое важное хозяйка делала сама. Вот и сейчас свекровь Арисы хлопотала на кухне, пока Сиро провожал Арису в обновлённую столовую. По случаю тёплой погоды сёдзи были раздвинуты. Зацветающая сортовая сирень наполняла комнату свежим запахом. — Как, вы уже справились с ремонтом? — удивилась Ариса. В прошлый её приезд Сиро сетовал, что придётся заменить сёдзи в столовой и переложить пол. Сейчас Сиро только улыбнулся и кивнул Арисе на подушки у стола. Они сели рядом, ставшим уже естественным движением, а потом переплели пальцы — тоже так, словно провели века, не разжимая рук. — Мы только перетянули бумагу на фусума и сёдзи. — А пол? — Попробуй найди, к чему можно было бы придраться, — шутливо пригрозил Сиро, а Ариса рассмеялась. Потом фусума, изображавшие танцующих журавлей, раздвинулись, и вошла госпожа Ноёдзи в сопровождении служанки. Они споро накрыли на стол. Закончив работу, девушка немного неуверенно покосилась на Арису. Но та только широко улыбнулась. Пусть обедает вместе с ними. С годами мастерство госпожи Ноёдзи по части готовки только совершенствовалось. Молодая служанка, похоже, боготворила хозяйку, настолько преданно она копировала все, даже незначительные детали поведения старой женщины. Ариса улыбалась, наблюдая всё это. А Сиро украдкой, чтобы не смущать остальных, держал её за руку.

***

Вечера они проводили только вдвоем: госпожа Ноёдзи и Ариса. В старом кабинете, который не изменился нисколько с тех самых пор, как умер старый господин Ноёдзи, отец Сиро. Свекровь никогда не была многословна, но всё же Арисе удалось по случайно обронённым словам понять, что почивший свёкор был видным чиновником эпохи Мэйдзи и многое сделал в своё время для модернизации страны, особенно в части гуманитарного образования. Это было поразительно: женщина — оплот старой аристократической культуры эпохи Эдо — рядом с мужчиной, положившим свою жизнь на интеграцию западного уклада в повседневную жизнь японцев. По тому, с каким тщанием долгие годы сохраняла госпожа Ноёдзи кабинет мужа в неизменном виде, можно было оценить глубину её привязанности. И в то же время — сколько было выбора в браке этой красавицы со старой картины, а сколько заскорузлого и опошленного наступившим внезапно новым временем долга? Госпожа Ноёдзи закрыла свою книгу — французская классика, аббат Прево... Ариса тоже отложила сборник хайку. Читать в такой компании было так же приятно, как и беседовать после. Они не сплетничали о писателях, об историях из их жизни — их занимали только сложные сплетения человеческих судеб, которые эти люди выносили на всеобщий суд. Здесь не было места ни для личных вопросов, ни для простых бытовых обсуждений. Они говорили об отстранённом. — Вы очень сильно его любили, госпожа Ноёдзи? — Ты знаешь, Ариса, — заговорила задумчиво старая женщина. — Я была чем-то вроде неё для Дзиро, вроде Манон Леско. Он не мог ни работать, ни жить — ходил как заколдованный и чуть ли не каждый вечер приходил ко мне пить чай. Хозяйка смеялась, что хоть кого-то заворожили мои неумелые руки... А он смотрел на меня — и будто бы видел одновременно всех красавиц прошлого. Немало времени прошло, прежде чем он решился свататься... Госпожа Ноёдзи, внезапно расщедрившаяся на рассказ, замерла. Её глаза, не отрываясь, смотрели на фитиль керосиновой лампы. Что она в ней видела? Ариса, подперев щеку кулаком, наблюдала за все еще не утратившей своей красоты свекровью. — Он учил меня читать по-западному, понимать старые китайские книги и разбираться в книжной пыли. И я не смела сказать, что ничего не знаю, или что боюсь не понять ни слова. Постепенно чужие звуки, чужие движения, чужой огромный и пустой дом заместили мне весь остальной мир. И в этом мире я сама, того не подозревая, стала хозяйкой... Но знаешь... — свекровь отвела взгляд от лампы и посмотрела на Арису. В её тёмных глазах отражался колеблющийся огонёк керосинки. — в конечном итоге важнее всего было то, что он любил меня. Весь этот дом и все его книги выросли из этой любви... А я же — просто хранила их. С тихой грустью Ариса подумала, что она сама ещё не стала такой крепкой, крепкой как госпожа Ноёдзи — она сама скорее походит на тростник, чем на раскидистую сосну. Этот тростник гнётся под порывами ветра, клонится к земле, но неизменно поднимает свою голову, — сосна же упрямо сохраняет не только себя саму, но и свою пышную крону. Как на плечах госпожи Ноёдзи держался весь этот, осиротевший ещё до начала эры Тайсё большой дом.

***

Муж изучил её привычки давно и прочно — по утрам Ариса пристраивалась с кипой газет на веранде. Сиро в это время брал под руку госпожу Ноёдзи, и они вместе отправлялись на прогулку по окрестностям. Кофе медленно остывал — тонкая тень пара от чашки уносилась в залитый светом и полный зелени сад. Сирень сейчас пахла не так сильно, как вечером, — поэтому можно было различить и другие запахи: чуть примятую траву, старое дерево не слишком широкого настила веранды — сидя на его краю, Ариса могла спокойно облокотиться спиной на раздвинутые сёдзи. В газетах мелькали знакомые имена: новые здания больниц строились в Токио и городах поменьше, летом пройдут очередные выборы, а одна из крупных промышленных компаний сообщала о том, что собирается начать выпуск отечественных легковых автомобилей. Ариса отложила излишне радужные и беззаботные по своему содержанию японские газеты. После начала оккупации в них больше не было тех ужасов, за которые постоянно цеплялся взгляд, начиная с середины двадцатых. Иногда даже казалось, что из-за этого их стало не так интересно читать... Ариса развернула иностранные газеты. Они были примерно недельной давности — не только американские, но и одна британская. Та бросилась в глаза сразу. Большой заголовок на первой полосе гласил: «Военный трибунал или ещё одно оружие холодной войны?» — а ниже была фотография, от одного взгляда на которую у Арисы задрожали пальцы. Она бросилась читать текст статьи, лишь бы найти подтверждение, что она обманулась и это не может быть он. «В канун Рождества, правительство Советов решило припасти для своих американских оппонентов крайне неприятный подарок, — писал явно совершенно лишённый здравого смысла журналист. — Военные прокуроры дальневосточного региона СССР провели ряд заседаний военного трибунала по делу о преступлениях против человечности, совершенных японскими военными из отрядов № 731 и 100. Со скорой руки советских журналистов, процесс уже окрестили по месту проведения Хабаровским...» Ариса читала дальше, глаза перепрыгивали со строчки на строчку, латинские буквы путались и сливались; мелькали «бесчеловечные опыты на людях», «подготовка к ведению бактериологической войны», «не щадили даже женщин и детей!»... Обморожения, бомбы, начинённые разносчиками особо опасных инфекций, целые фабрики по производству патогенов — Ариса лихорадочно скользила пальцем дальше по тексту. Всё это было хоть и страшно, но совсем не то! «Казалось бы, — продолжал гнуть свою линию журналист, явно считавший, что одного только разбирательства военных преступлений для сенсационной статьи окажется недостаточно, — при чём здесь Холодная война? Но первый вопрос, которым задаётся почтеннейшая публика, читая о неописуемых зверствах японской военщины во время Второй мировой — это почему же преступники, повинные во всех этих преступлениях против правил ведения войны и самого понятия человечности, не предстали перед военным трибуналом в Токио в 1946-1948 годах? Тут советские коллеги-журналисты уже помогли нам раскопать ответ: нет, дело было отнюдь не в том, что данные были засекречены, а освободители китайской Маньчжурии отказались выдавать пленных для международного суда». Ариса стискивала зубы, уже начиная догадываться, что предчувствие её не обмануло: «Оказывается, дело было замято приближёнными к главнокомандующему оккупационными войсками человеком! Человек этот не только не дал просочиться делам о столь вопиющих преступлениях на военный трибунал, но и самолично похлопотал о выкупе из плена главарей этих преступных организаций! Да, именно генерал Макграйт, которого вы видите на снимке слева, способствовал освобождению из китайского плена и получению иммунитета от судебных преследований для ряда лиц, руководивших деятельностью отряда №731»,— ниже был ещё какой-то текст, но это уже не имело никакого значения, равно как и мелькнувшее, смутно знакомое имя Исии Сиро в середине листа. С фотографии, запечатлённый рядом с генералом Макграйтом, на Арису смотрел осунувшийся, но несомненно узнаваемый Ямадо Ода.