Часть 5. Глава V. После бала

Это была не первая бессонная ночь, проведённая Арисой в размышлениях об Оде, о себе и о судьбе. Сиро окончательно перебрался за город, к матери, и она осталась на съёмной квартире одна. Она жгла печку ночь напролёт — и глядела в огонь, вспоминая то прошлое, от которого давеча днем практически готова была отречься. Ода вернулся… пришёл из мира призраков и духов, обрёл плоть и кровь, нашёл её на пепелище погибшего (не их) города и позвал с собой… О чём ещё она могла мечтать? Она не плакала, когда забрали Оду. Она не плакала после смерти отца. Она не проронила ни слезинки, несмотря на все ужасы войны. Она стойко выдержала то, что Сиро оставил её одну… но вот сейчас броня трещала под натиском горечи прошлого — молчаливых горячих клятв, данных самой себе в юности. Вот Ода, он живой. Чего тебе ещё нужно, Ариса? Не ты ли повторяла долгими ночами, «ах, будь он только жив…» — а что теперь? Что заставляет тебя сомневаться? Сиро — этот бесхребетный болван даже слова ей поперёк не скажет. Свекровь — она не горит желанием возвращаться в Токио. Общественное порицание — что оно Арисе после долгих лет, проведённых под чужими косыми взглядами. А американцы так и вовсе против не будут — вон как за Оду хлопочет Макграйт. Он же сказал, что ему нужно. Ты, как никто, знаешь, что при оборудовании, реактивах и грамотных сотрудниках Ода добьётся успехов. Ты верила в него ещё тогда, когда он был лишь зелёным студентом только с энтузиазмом и великими идеями за плечами… так неужели ты думаешь, что, приобретя опыт и навыки, он растерял свои выдающиеся способности. Ну же, Ариса! Что не даёт тебе сделать такое простое движение? Неужели твоя порядочность так сильно пострадает, если ты поможешь старому знакомому (близкому коллеге, ведь старая любовь была только твоей любовью и этот факт, коль скоро считаешь его таким постыдным, можно и скрыть!). Ода изменит этот мир — ты верила в это. Почему перестала? Что поменялось в нём, а может быть — в тебе? Что если это ты стала другой? Стала мещанкой, заботящейся о репутации, о добром имени отца, о его наследии, о чести мужа, радующаяся тому, что он остался верен себе и своим принципам — но при том бросил тебя одну?! Ариса, ну же… Она стиснула кулаки и моргнула — от долгого пристального всматривания в пламя печки глаза высохли и теперь их нестерпимо жгло огнём. Нет, она не плачет — просто боль в сухих глазах и рефлекторное выделение влаги из слёзных желез… Вспомни, кем ты была! Вспомни, ты хотела славы, своего собственного имени, известности отдельно от имени отца, от его клиники, его скучных догм о милосердии… для этого тебе был нужен Ода. Что же, выходит, что ты теперь предаешь самое себя, отрекаясь от него? Ариса вытащила старую кипу бумаг из шкафа. Там были не только важные документы, но и подшивка статей о туберкулёзе тридцатилетней давности, огрызки записей и зарисовок о прошлом, и образ птицы Ицумадэ, разевающейся криком. Ариса листала старую, порядком уже засаленную от постоянного перечитывания подшивку. За тридцать лет поменялось столько многого. Вакцину БЦЖ уже с успехом применяли в западных странах. Были открыты и исследованы возбудители столь многих заболеваний, а американцы привезли в Японию антибиотики и даже намеревались локализовать тут на островах их производство. Ариса и другие врачи сейчас жадно перенимали чужой опыт использования этого дивного изобретения… а эти статьи уже бесповоротно устарели. Ариса разрывала старые прошитые листы, разрывала пять-шесть штук на четыре части и грузила в печку. Потом отбирала ещё столько же и тоже рвала и сжигала. Пламя радостно пожирало бумагу. Она остановилась только тогда, когда из всей стопки бумаг, напоминавших о прошлом, осталась только птица. Ариса вгляделась в порождённый одним из её ночных кошмаров крючковатый клюв и строгий профиль ёкая, вопиющего о чуме над древним Хэйан-кё. Но рука не поднялась сжечь и его. Крик птицы Ицумадэ продолжал отдаваться в её ушах даже после конца войны. Вот и сейчас он заглушал слова Оды, затемнял сладкие грёзы прошлого, которыми так хотело насытиться бедное глупое сердце. Ода попал в лапы токко в начале тридцатых. Неизвестно, что они с ним сделали, но он выжил. Более того, последние годы он не просто из-под палки работал на военных. В его словах чувствовалось, что он любил своё дело, однако что это могло быть за дело, если даже сейчас, после уничтожения и осуждения всей военной верхушки, он продолжал замалчивать то, чем занимался. Какого человека она собирается пустить в клинику своего отца? Что она знает об Оде, кроме того, что он фанатично предан своим идеям и ни во что не ставит общественные условности? Он бескомпромиссен, когда дело касается его идей. Он пойдёт на риск — и для себя, и для жизни и здоровья своего и коллег, если это будет нужно для его эксперимента. Одобрил бы такое отец? Нет, уверенно сказала Арисе нарисованная птица Ицумадэ. Пустила бы ты такого человека работать в клинике? Нет, сказала птице Ариса. Страницы работ Кальметта и Герена истлели в пыль, жар печки обратился в пепел, а за окном поднималось солнце нового дня. По щеке Арисы скатилась единственная одинокая слеза.