2.

Устами людей была воспета первая мудрость. От зорь Просвещения до неприкрытых речей последующих эпох — сам акт сеяния слова был дарован Псалмам при рождении. Люди воплощали всевозможную мудрость в речи и поступках, заключали её в звучные детские стихи — один за другим, в наивной вере, что этим укрепляют инстинктивную волю к жизни. Но даже когда поиски Деметрой Персефоны, сокрытые в бесчисленных притчах, уберегли от Бога знание, добытое укусом с Древа, — безжалостное время принялось испытывать эту мудрость, одно за другим, сердцами невежественными и слепыми. Оно повелело солнцу разжечь беспощадный пламень, рекам — биться в судорогах от морских валов, а ветру — править громом и ливнями. Время ускорило все события, чтобы не осталось ни истории, ни песни, ни языка, способного передать мудрость неразумным детям. Нынешний Ад подобен первым варварам мира, но когда смерть стала рядовым явлением, кара, которую когда-то олицетворял Бог, превратилась в любимую шутку грешников. Палящее Солнце стало символом вечности, а тёмную ночь больше не озаряла та самая луна, что крала огонь у Прометея. Жар и стужа приходили по очереди; в сезоны ливней и ураганов хаос вновь и вновь возвращался в мир, в том климатическом экстазе, что можно было отыскать лишь в Библии и легендах. Но грешник, избавленный от угрозы смерти, обрёл в этом Аду, рождённом для мук, иное «Искупление» — в сладострастии страдания. Они не только начали осквернять смерть, но и стали в Аду ещё презреннее и своевольнее. Всё это, конечно, потому, что Первая Утренняя Звезда склонилась перед запустением и хаосом Ада. Даже обладая великим идеалом, перед лицом уродливой человеческой натуры он стал напыщен, как фарфор: ему можно лишь поклоняться, но не воплотить на земле. Когда людям больше не нужны эти стихи, не нужен язык для упорядочивания жизни, — истории о Боге одни за другим естественно умирают. Первыми в этом Аду умирают Псалмы, и если никто не будет жаждать их собрать, то смерть языка становится таким же будничным явлением, как утрата душой человеческого облика. В нынешнем мире, в загробной жизни, где разложение — уже не редкость, глупые и непросвещённые идут плечом к плечу с гибнущей душой. Они толпятся здесь, словно видимый очаг болезни, лишь для того, чтобы приютить на этой гигантской плаценте людей, не представляющих более никакой ценности. Ад царит здесь. Спустя три зимы после моего сошествия сюда, я пришёл к пониманию: спасения никогда не существовало. Каждый — дитя страдания, а рай — не благословение, лишь переход из одного загона в другой. В первом — зверь, сбросивший овечью шкуру; во втором — невежественный ягненок, всё ещё верящий, что ложь ничем не лучше добра или зла. Каждому заблудшему ягненку нужно руководство, и даже такие слова — истории и своего рода мудрость. Но эти истории — плод с Древа, с молчаливого позволения Небес. И люди, верящие в них, вновь получат привилегию Истины, монополизированную каждым монахом, который утверждает, что знает, как жить и говорить от имени смерти. Когда я приближался к своему столетию, эти шарлатаны, выдававшие себя за апостолов Бога, собрались вокруг, пытаясь использовать свои истории веры как монополию, чтобы переубедить меня в последние минуты. Они надеялись, что, пересказывая по очереди о мёртвых, смогут убедить невинно выглядящих детей: история умирает не сразу; слова, когда-то прикрывавшие грехи людей, всё ещё служат им, а не являются просто ложью для верующих перед Богом. Но в конце жизни мой разум был яснее, чем когда-либо. Возможно, это было знаком просветления, а может — зовом из Ада. Так или иначе, прежде чем глаза закрылись, я отчётливо ощутил: моя душа не попадёт на небеса. И раз вопрос был решён, я не стану распространять слово Божье от их имени. Тогда они отправили меня в Ад за то, что я осмелился называть Бога иным именем. Но их проклятия были предопределены, и в их разочаровании и злословии я услышал не историю как таковую, а гимны, отчуждённые и искажённые бесчисленное множество раз. Нынешние сказания и стихи более не служат человечеству. Мифы и детские песенки, таившие человеческую мудрость, были тихо объявлены исчезнувшими на протяжении веков… Благая же весть в том, что хотя длительность Ада бесконечна, у души есть право выбрать, в какой момент времени остановить кадр. Одни лорды решили навечно превратить свои владения в идеальные королевства, другие мечтали выстроить нерушимый город каннибалов; иные старались идти в ногу со временем, но всегда сохраняли для себя самые характерные черты своей эпохи — от архитектуры до личного облика. В Аду, где время тянется, а души почти застыли, путь, который избрал я, — не путь бесконечной эволюции и не желание навечно законсервировать дух времени в качестве утешения для однажды опустевшей души. Бремя, которое я избрал для жизни, — это день, когда все стихи, все истории, вся мудрость этого мира окончательно умрут. Когда поток технологий, как его называют, заставляет людей с гордостью заявлять, что времена изменились: они больше не верят в тайный язык и необходимость скрывать от Всемогущего свою подлую кражу Плода мудрости. Люди больше не стыдятся своих грехов, не возводят здания со злым умыслом и позволяют морали лежать, подобно пергаментному листку, на теле их собственной человечности. Истинно, люди более не верили ни в каких богов. Они провозгласили, что технология и истина — слова-синонимы, и что закон убил всех старых богов задолго до Конца света. Все опоздавшие утверждали, что обрели новую, нерушимую и непредающую веру. Но Бог, в которого они верили, давно сменил имя, как и их эпоха. И когда эти души, утверждавшие, что спасены, и не верившие более в Ад и Небеса, попали в чистилище, они не только не смутились двойственностью Рая и Ада, но лишь укрепились в вере, что наука меняет всё. Фанатизм их веры сравним с пылом тех, кто некогда гордился верой в Бога, — но те фанатики и рыцари, защищавшие свою веру, остались в прошлом, в лужах крови под клинками ангелов. Пока неведомо, когда эти юные души вернутся к старым привычкам, но в глазах, исполненных слепой веры, я вижу мир, который верит в правду, верит в технологии, доверяет тому, что новее, больше, чем тому, что старше. Но во что бы они ни верили, в этих глазах не осталось места сказаниям и стихам. Это было время смерти поэзии и искусства, время осознания, что миллионы душ больше не желают верить в гомеровские гимны, не читают Книгу мёртвых, не понимают «Одиссею», не хотят прикасаться к страницам Библии. И я устрою для этой эпохи, для поэзии и мудрости, пышные похороны. Я разрушал. Позволил зданиям рушиться, позволил одному строению за другим обернуться в прах, из которого они родились. Что до грешников, всё, на что они некогда опирались, было возведено на цивилизации. Они были слишком юны, чересчур юны… Я никогда не видел, чтобы чистейшее зло выдерживало проверку любым заговором. Разрушение, царящее в природе, очевиднее агрессии любого оружия. Да, я без колебаний убивал их и оставлял тлеющую плоть там, где на следующий день возвратятся ангелы. Сектор, некогда известный как Край пути, ныне стал Районом Судного Дня после моих великих похорон. Судный день, день, возвещающий конец всего, — это моя личная дань смерти поэзии. Но я верю, что Судный день в итоге поглотит не только стихи и сказания. Колесо эпох в конечном счёте сокрушит всё, и когда вселенная погрузится в застой окончательно, неуклонный рост энтропии достигнет критической точки: утрата всего сущего как носителя времени также приведёт к его концу. Да, старые истории и старые стихи мертвы. Но разве могила, что я для них возвёл, не есть всё, чему суждено стать частью прошлого? Прошлое — это будущее, и любое настоящее должно стать надгробием смерти для всего грядущего. В наш век материального изобилия и процветания, адская смерть встречается чаще, чем когда-либо. Ибо множество новых тел вытесняют старые, и они будут умирать в масштабах эпох, потом — столетий, потом — десятилетий. Смерть души происходит во все времена, и смерть старого от нового — тоже. Скорбя о поэзии и искусстве, я также служу для этого мира помощником. Без всяких пророчеств я могу заключить: будущее Ада неминуемо погрузится в больший хаос. Судный День непременно принесёт с собой более тёмное небо. Когда человеческая мудрость будет состоять в том, чтобы больше не стыдится скрывать свои грехи от Бога, наказанием Всемогущего станет их же собственная вера — та гордыня, ради которой люди живут и умирают. Я возвещаю: когда люди станут столь высокомерны, что более не будут чувствовать вины за вкушение плода мудрости, — это начало конца древних историй и поэм и начало Конца света. Я приглашаю каждую душу вступить в медленное саморазрушение — порождение человеческой гордыни — в этом мире, где всё увядает и всё жаждет нового рождения. До тех пор, пока с каждой души не будет содрана кожа, пока они не встретят умирающий мир как новорождённые младенцы — без единой лжи. И я благословляю их крики боли, их вопли и их неустанные стоны. «Добро пожаловать в мир страждущих».