4.

«Почему ты восстаешь против своего сердца, Падший?» Ты спрашиваешь, почему я не следую зову сердца. Почему ношу эту маску силы, вместо того чтобы признать, что моя душа — такая же, как у других: заурядная, ничтожная, бесполезная и смиренная. Однажды — день не особенный, не запоминающийся, — я вышел на улицу и услышал шум бегущих. С тех пор как начались Истребления, с тех пор как Повелители стали сменяться быстрее, чем течёт время, печальные души испытывали глубокий страх к тем, кто всё ещё восседал в самых пустынных и полуразрушенных руинах. Они слышали, что Повелитель, в чьих руках скопилось достаточно душ, может в мгновение убить грешника, которому не на кого опереться, оставив одно жалкое тело за другим умирать до дня Истребления, пока его не заберут ангелы, но уже во второй раз. Именно после первой смерти они познали неизгладимый ужас. Они поняли, что такое благоговейный трепет и что такое смерть настоящая. Эти грешники боятся огня больше, чем зверей, охотников — больше, чем хищников. Они привыкли убивать, не совершая убийства, но у них нет мужества перед лицом подлинной, смертоносной силы. Конечно, всегда есть исключения. Всегда находятся самодовольные умы, что боятся света, но готовы верить в собственную неуязвимость. Их души, по их мнению, выше небес, а их дух — пламенней огня. Всегда находятся те, кто ищет неприятностей и не ведает страха. Они жаждут бросить вызов сильным, доказать свою уникальность. И вот однажды такие приходят ко мне. И указывают на мой цилиндр, на мой старомодный костюм. Утверждают, что наступила новая эра, что технологии давно восторжествовали над неизвестным и что, в конечном итоге, они восторжествуют и над магией. Они говорят, что презирают тех, кто следует правилам, и ещё грубее обходятся с теми, кто живёт дольше их памяти. Они провозглашают, что старые реликты должны уступить место душам более ярким, свежим, молодым… Как смешно. Как нелепо. Я согласен с каждым их словом. Каждым. Я согласен, что их невежество горит, как огонь, что их дух будто невозможно избежать… Но как же мне хотелось заглянуть в их души — в эти горячие, обжигающие сердца, чьи уродливые формы невозможно скрыть. Смогут ли они, когда будут кричать — звонко, как колокол, — превратить свою бессмыслицу и амбициозную глупость в самый жаркий ритм в моей руке? Докажут ли, что перед лицом смерти они и вправду иные, что им не нужно пресмыкаться передо мной? Или же в последний миг я увижу в их глазах тот же страх, что и у всех остальных — страх, который и делает их по-настоящему живыми… и по-настоящему ничтожными?