Глава 5. Фестиваль "Либертин". Часть 13. Последний день.

      Последний день фестиваля «Либертин». Закрытие для ипостасей и их приближённых проходило не в городе, а на лоне дикой, опасной красоты Лимбо. Место было выбрано с театральным размахом: край скалистой равнины, поросшей синевато-чёрными скрюченными деревьями. Прямо за ними земля обрывалась в головокружительный каньон, где с рёвом неслись воды Осетиса — реки цвета запёкшейся крови, тёмно-бурой, почти чёрной в тени, но отсвечивающей багровыми всполохами там, где в неё попадал свет вечных сумерек. Воздух дрожал от гула воды и был свеж, резок, пропитан запахами влажных камней и далёкой гари.       Ложи для Оверлордов и их свит были воздвигнуты неподалёку от каньона, рядом с двумя башнями-близнецами, будто дразня бездну. Это было зрелище, достойное богов порока: роскошь на фоне стихийной мощи, утончённость на грани падения.       Мори, как организатор финального пира, был вездесущ и безупречен. Но его взгляд, скользя по гостям, был острым, как лезвие. Он искал не тех, кто наслаждается, а тех, кто наблюдает. И он их находил.       Среди пёстрой толпы слуг, артистов и мелкой знати, допущенной на окраину празднества, мелькали знакомые силуэты. Неясно, кто привёл их сюда.       Царн притаился в тени одного из кривых деревьев. Один. Его багровая чешуя сливалась с мраком. Он не пил и не веселился. Он смотрел. Его глаза сканировали ложу Мори, выискивая момент, когда хозяин отвлечётся, а бледная диковинка окажется без присмотра. Хаос большого праздника был для него идеальным моментом.       Грот же и не скрывался. Он влился в толпу таких же грубых, пьяных демонов-мародёров с окраин Лимбо, которых, возможно, кто-то из гостей действительно «пригласил» для усиления «колорита» и своего рода охраны. Орк пил с мутным, но неослабевающим упрямством, водя взглядом по слугам «Оазиса» и выискивая знакомую бледную кожу — ведь запах его диковинки перебивали гарь и вонь благовоний.       Куда очевиднее было другое появление. В самой гуще знати, рядом с ложей Айды, сидела Люцифера. Но что-то было не так. Её свита пополнилась парой новых, странных существ — демонов с пустыми, слишком блестящими глазами и неестественно плавными движениями. Мориэра, сидевшая рядом с Гарганту, бросила на них короткий, оценивающий взгляд и чуть заметно нахмурилась. Она знала этот почерк. Это были не наёмники. Это были куклы. Чьи-то марионетки. И их присутствие здесь, рядом с её легкомысленной падчерицей, означало, что кто-то из Оверлордов вёл свою игру, используя Люциферу как ширму или орудие.       Сам Иван был поодаль от всей этой суматохи, чтобы снова не создавать лишнего шума и не превращать празднество в дебаты или лекционные занятия на природе. Он находился в эпицентре этого водоворота, но в иной роли. Мори, предвидя нежелательных гостей, не поставил его слугой среди толпы. Он дал ему задание «обеспечивать бесперебойную работу световых иллюминаций» — по сути, следить за сложными магическими кристаллами, которые проецировали в небо над каньоном причудливые, абстрактные картины. Для Ивана это звучало как «присмотри за проектором, чтобы лампочка не перегорела и картинки менялись по таймеру». Он отвечал за спецэффекты, которые творила техника Транжа, а не он сам.       Это поручение держало Ивана на возвышении, в небольшом павильоне в одной из башен-близнецов — вход и выход были под присмотром двух верных слуг Мори, но при этом он оставался на виду. Он был одновременно и защищён, и являлся частью зрелища. Удобное место для наблюдения и спокойной работы.       Именно отсюда он видел всё. Видел, как Аракс и его легионеры держали строгий периметр, но взгляд командора то и дело возвращался к павильону с иллюминациями, а затем сканировал толпу, выискивая угрозы. Видел, как Лига, сидя на самом краю ложи Соля, делала в блокноте наброски не праздника, а… охотников. Её карандаш выхватывал Царна в тени, Грота в толпе, странных демонов в свите Люциферы. Она фиксировала саму сеть, затянутую над праздником.       Всё шло своим чередом. Гости пили, ели, общались — если перебрасывание вежливых колкостей и возвышение своего господина можно было назвать общением. Пересечение взглядов и мнимое общение Оверлордов между собой. Мори в этот раз не метался по территории, но напряжение в его спине не покидало, и иногда он оглядывался на башню, где сидел Иван.       Но потом случилось то, чего, кажется, ждали все, но никто не ожидал именно в эту секунду.       Из вершины башни-близнеца выпустили свет. Он не был резким — скорее, плотным, как вода на рассвете. Купол развернулся над каньоном мягко, почти ласково, но когда он сомкнулся над головами гостей, все разом замолчали. Даже рёв Осетиса показался тише.       Иван отшатнулся от пульта, хотя знал, что это запланировано. Мори предусмотрел всё.       Первая картинка — пролог.       Воздух над каньоном дрогнул. Раздался низкий, глубокий гул — словно сама земля заговорила голосом органа, а следом за ним — высокие, переливающиеся вспышки нот. В центре купола вспыхнула слепяще-белая звезда. От неё под ритм нот во все стороны разбежались круги — серебряные, золотые, багровые, серые, ледяные. Они вращались, накладываясь друг на друга, и на мгновение Иван увидел всю Даантру как схему: слои, круги, пути. Звезда пульсировала, будто дышала. А потом погасла.       Музыка оборвалась. Остался только шум Осетиса, далёкий и равнодушный.       Тихие, тонкие переливчатые звуки дали начало параду изображений.       Первым пришёл туман, и в его завесе над головами появилась надпись:

« לימבאָ ».

      Туман выполз из неоткуда — серый, сырой, он застелил купол, и на мгновение показалось, что иллюминация сломалась, что сейчас ничего не будет.       Но нет.       Из тишины родилась медленная, тягучая мелодия виолончели — всего несколько нот, повторяющихся с больми паузами, словно шаги усталого путника в бесконечной пустоте. Изредка вплетался одинокий, высокий звук флейты — крик ночной птицы, потерявшей стаю.       Из тумана проступило дерево. Сине-стальной ствол, скрюченные ветви, уходящие в бесконечность. Корни подкрадывались к зрителю и тонули в чёрной воде. В ядовито-зелёном небе загорелись две луны, но их было мало, чтобы рассеять эту угнетающую тьму. На ветвях зажглись редкие, бледно-зелёные огоньки — светлячки-призраки. А у корней, спиной к зрителю, стояла тень. Человеческая. Одинокая. Вечная.       Виолончель замолкла. Остался только один звук — глухой, низкий удар, повторяющийся через каждые несколько секунд. Сердцебиение. Чьё-то сердце в темноте.       В зале никто не смеялся. Даже Оверлорды.       — Красиво, — сказал кто-то из мелкой знати слишком громко.       Ему не ответили.       Иван смотрел с высоты, и пальцы его замерли над кристаллами. Внизу, у кривого дерева за пределами лож, он заметил Царна. Тот не смотрел в небо. Он смотрел на ложу Мори.       Всё правильно. Тень узнала тень.       Туман рассеялся, а с ним и тишина, затянувшаяся на несколько секунд. А потом из неё, когда купол превратился в свод сталактитов, словно из глубины пещеры, послышались капли. Голубые, багровые, белые кристаллы мерцали в разном ритме, как сотни сердец, образуя

« וואָלופּטיאָוסנעסס ».

      Звук. Медленные, тягучие капли падали в невидимую воду, и каждый удар отдавался лёгкой вибрацией в воздухе. Поверх капель выступил низкий, вибрирующий звук — смычок, скользящий по струнам без определённой мелодии, создавая ощущение тревожного дыхания. Высокий, чистый женский голос. Без слов. Одна нота, парящая над каньоном, как призрак.       Над всеми из камня свешивались лианы цвета живого мяса с маслянистым блеском на изгибах. В центре композиции, опутанные этими лианами, лежали две фигуры. Их лица были размыты, тела переплетены так, что нельзя было понять, где кончается один и начинается другой.       Сверху падали капли. Медленно. Тягуче. Янтарные, горячие, они застывали в воздухе на мгновение, прежде чем растаять.       Голос замолк. Капли продолжали падать — уже в реальности, в музыке. А потом — один короткий, резкий удар по тарелке, и звук капель оборвался, оставив лишь тихую вибрацию смычков.       — «Поцелуй саламандры»? — прошептал кто-то из свиты Зэзила.       Мориэра бросила короткий взгляд на Люциферу. На её кукол с пустыми блестящими глазами. На то, как они замерли, синхронно, будто тоже были частью этой картины.       — Игрушки, — едва слышно прошипела Мориэра. — Везде игрушки.       Гарганту не ответил.       А в небе капли упали. И фигуры, став красным туманом и закрутившись в торнадо, рассеялись, оставляя после себя картины скал и торжественных улиц в переливах цвета тёмной вишни и сочного граната, сопровождаемые скрипкой и арфой — до резкого движения смычка.       Купол полыхнул киноварью и огнём. В этом огне, чёрном как базальт или горячий уголь, тлела надпись

« די נעגאַטיוועס ».

      Иван успел заметить, как Аракс на периметре инстинктивно положил руку на меч. Остальные тоже вздрогнули — иллюминация была слишком живой.       Жёсткая игра скрипки, как горячий металл, и марш в исполнении виолы сопровождали лаву. Лава текла по чёрным скалам. Не быстро, но неумолимо, сворачивая в расселины, заливая трещины. Из разломов поднимались газы, и они складывались в лица — искажённые, с открытыми ртами, в которых не было крика, но был онемевший ужас. На заднем плане вырос вулкан Дед. Багровое зарево над кратером пульсировало в такт с лавой.       В небе кружил пепел, и в нём угадывались силуэты аббадонов — боевых скакунов, стремящихся вперёд. Никто не улыбался. Все не могли отвести взгляд. Вверх взмывали силуэты крылатых ихтианцев, и за ними пехота без крыльев бежала вперёд.       В толпе мародёров Грот сжал кулак так, что хрустнула костяшка. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его глаза искали не небо — они сканировали ложу Айды, Гарганту, Бабилуса, слуг «Оазиса».       — Стоять, — рыкнул кто-то из легионеров.       Грот замер. Но не оглянулся. Его глаза поднялись вверх, в сторону башен-близнецов.       Когда лава погасла, на купол пришла тишина, в которой не было ничего. Ни ветра, ни воды, ни ударов сердца. А затем — первый звук. Одинокая струна арфы, проведённая сверху вниз над головами. Со всех сторон обошли струи воды. Через несколько секунд повторилось. Между ними — абсолютная, неестественная пустота. Словно кто-то дышал, но не лёгкими, а самим воздухом между струнами, светом над каньоном.       Перед всеми предстало лазурное озеро и на дне из гальки

« קינד ».

       Ни единой ряби. Вода была зеркальной, но отражала не небо — над озером в проекции было блёкло-жёлтое, пустое небо, а совсем другую сцену: пир. Такой же, как внизу, но все гости стояли спиной к столам, а слуги носили пустые блюда.       Струна замерла. Теперь звучали только высокие, долгие ноты на стеклянной гармонике — ровные, застывшие, как иней на окне в лютый мороз.       В центре этого отражения висело кривое зеркало.       И оно показало каждому его собственное лицо.       Сердце всех заставило замереть внезапный, короткий, резкий удар по металлофону — словно зеркало треснуло. И музыка вернулась к прежнему «дыханию», не изменив ни ноты.       Иван, глядя сверху в то самое искажающее зеркало, увидел своё отражение — уставшее, с кругами под глазами, чужое. Он знал, что это проекция, но всё равно отвёл взгляд. Всё же было неприятно…       Внизу Лига подняла глаза от блокнота. Она смотрела в купол ровно столько, сколько нужно, чтобы увидеть себя искажённой. Её карандаш хрустнул в руке на две части.       — Проклятье, — сказала она тихо и достала новый.       Никто не рассмеялся. В круге Зависти вообще не смеются. Тем более от такого.       Следующая картинка была стерильной, прозрачной, как начищенное стекло.       Музыка тоже стала похожа на тиканье. Тысячи часов, идущих не в унисон, но с одним механическим, бездушным ритмом. Щелчки реле. Короткий скрежет шестерён. На фоне — ровный, постоянный гул работающего двигателя. Ни мелодии, ни души. Только исправный, холодный механизм.       В соответствии со звуком на глазах у гостей появлялись изображения. Шестерёнки. Пружины. Стрелки. Поршни. Мониторы. Тысячи экранов с идеально ровными графиками, биржевыми лентами, столбцами цифр. И во всей этой гармонии одно слово:

«דער ספּענדער».

      В центре — стеклянная и металлическая стена, утыканная турелями. Они медленно поворачивались, выискивая цель. За стеной угадывались небоскрёбы — правильные, холодные, чужие и стремящиеся ввысь. Ни одного живого существа.       Иван невольно оглянулся на пульт управления — такой же стерильный, такой же чужой. Он вдруг понял, что его место здесь, в этой башне, ничем не лучше, чем у шестерёнки.       Мори внизу поднял взгляд. Посмотрел на башню. На Ивана. Всего на секунду, но в этой секунде было что-то, от чего Иван отвёл глаза первым.       А Айда, держа бокал, кротко улыбнулась, как и Кальк.       Купол продолжал вращаться. Шестерёнки не останавливались. Стабильность и чистота.       А потом тиканье стихло. Всю эту серую стерильность на смену пришло нечто ясное и тёплое, как топлёное молоко, накрывшее небо.       Из тишины родилась простая, почти детская мелодия — аккордеон, играющий на полтона ниже ожидаемого, отчего в звуке появилась лёгкая, щемящая «неправильность». Следом вплелись другие звуки: звон бокалов, приглушённый смех, шум открываемой бутылки. Иллюзия праздника. Иллюзия жизни.       В сопровождение этому веселью с неба вокруг всех падал «сахарный снег» — медленно, лениво, кружась в несуществующем ветре. Внизу стоял длинный стол, ломящийся от яств: виноград, гранаты, персики, рыба, мясо, сыры, хлеб, бокалы с вином. И надпись :

«דער ערד»

      Вокруг стола — многочисленные силуэты. Почти невидимые, но живее всех, кто сейчас смотрел на это. Они тянулись к еде, но руки проходили сквозь блюда. У них не было ртов, но было движение — бесконечное, мучительное желание. Мелодия от такого даже «споткнулась». Один аккорд прозвучал выше, замер — и возобновился. Но теперь она была пустой, механической, как шарманка, которую забыли выключить. Смех стих. Звон бокалов прекратился. Осталась только мелодия — правильная, знакомая, но мёртвая.       В углу топилась печь, и от неё шёл пар, в котором угадывались запахи. Корица. Шафран. Тмин. Дымок свежего хлеба.       Гости внизу замерли. Некоторые отложили бокалы. Другие, наоборот, начали есть с удвоенной жадностью, будто пытаясь доказать, что они — не эти прозрачные тени.       Бабилус, до этого момента молча наблюдавший за представлением, вдруг замер. Все три его головы синхронно повернулись к куполу.       — Это… это же моя кухня, — прошептала центральная голова. — Откуда он знает, как пахнет мой стол?       — Проекция, — фыркнула кошачья. — Не дёргайся.       — Но запах… — пёс потянул носом воздух. — Я чувствую корицу.       — Тебе кажется.       — Мне не кажется.       Бабилус замолчал, но его глаза — все шесть — не отрывались от купола.       Иван видел, как одна из кукол Люциферы — тот, что стоял ближе всех к краю ложи — вдруг шевельнул рукой. Потянулся к воздуху. К чему-то, чего не было.       Куклы не должны так делать.       Иван напрягся. Мориэра внизу — тоже.       Сахарный снег растаял. И не осталось ничего. Музыка следом стала затихать, как звук, который уходит в себя, теряя громкость. Аккордеон смолк. Остался только один, очень низкий звук — словно у органа зажали педаль и забыли про неё. Глубокий, мощный гул с гармоничным напряжением, вызывая ощущение чего-то далёкого.       Серая равнина. Бесконечная. Абсолютно плоская, без единого камня, без единого перепада. На горизонте — Цитадель, а вокруг её стен — цепочка серых зданий по кругу. На переднем плане загорелась одна серая свеча, и её дым образовал «יודאַס». Ровное, неестественное, почти неподвижное пламя сдули. И на секунду стало тихо, после чего зазвучал тихий знакомый звук стеклянной гармоники — один, затухающий, как последний вздох перед тем, как закрыть глаза. Один и очень долгий, настолько что начал резать уши.       Всё замерло. Не было ветра. Не было облаков. Не было теней. На горизонте висел монорельс — застывший, пустой, никуда не идущий.       В зале никто не дышал.       Соль, Оверлорд Уныния, приоткрыл один глаз. Посмотрел на купол. Посмотрел на Ивана в башне. Закрыл глаз обратно.       — Шумно, — сказал он. — Но… благолепно.       Лига быстро записала что-то в блокнот.       Иван почувствовал, как усталость наваливается на плечи, словно он не спал двое суток и не ел с утра. Он хотел закрыть глаза, но не мог — потому что следующая картинка была уже готова.       Он проверил кристаллы. Всё работало. Почти всё.       — Давай, — прошептал он. — Последний.       Купол разорвал холод. Он покрылся инеем и коркой льда.       И тут музыка стала другой. Резкий, высокий, пронзительный звук наполнил воздух — как если бы мокрым пальцем провели по краю хрустального бокала и не остановились. Звук рос, становился резче, в нём проступали такие ноты, от которых закладывало уши. Ледяные колокольчики — кристаллофон — заиграли редкие, отдельные ноты, без ритма, словно звук застывал в воздухе и не мог растаять.       Лёгкий ветер и тёмная надпись на фоне синего и белого:

«פאַלש».

      Ледяная скала, острая как лезвие, уходила вверх, туда, где не должно было быть ничего, но было. На вершине — трон. Из полированного льда зал, сжатый до одной точки, до одного кресла.       На троне сидела фигура в белом. У неё не было лица. Только ледяная маска — гладкая, совершенная.       Вокруг падали снежинки. Идеальные, одна похожая на другую. Строго вертикально. Ни одной лишней. В воздухе застыли ледяные цветы — прозрачные, хрупкие, с тонкими лепестками, которые никогда не растают.       Высокий звук оборвался. Колокольчики замолкли. Остался только очень низкий, едва слышный гул — земли, купола, самой бездны под ногами.       Фигура медленно повернула голову. И маска посмотрела прямо на Ивана.       Конечно, это была иллюзия. Проекция. Кристаллы просто выполняли программу. Но в башне стало холодно. Дышать — трудно.       Иван услышал хрустальный звон — не в ушах, а прямо под черепом, там, где страх садится на затылок.       Внизу все Оверлорды замерли. Аракс сжал рукоять меча. Мориэра выпрямилась, и её лицо стало белым, как та маска.       — Чья это работа? — спросила она тихо.       Никто не ответил.       Зэзил поднял голову к куполу. Его лицо, обычно безупречное, на мгновение исказила гримаса. Не гнева — узнавания. Словно он увидел в этой ледяной маске отражение чего-то своего, слишком личного.       — Это… неправильно, — сказал он. — Порядок не тот.       Но никто его не слушал.       А в небе фигура в белом подняла руку. Медленно. Как прощание. Как приговор.       И зал стал расширяться, в нём, как снежинки, вальсировали пары под музыку фортепиано, пока двери зала не захлопнулись перед всеми с резким звуком удара по всем клавишам.       И купол погас.       Три секунды полной тьмы и тишины.       Иван не дышал. Он слышал, как внизу кто-то вскрикнул, кто-то выругался, кто-то встал. Звякнуло стекло. Чей-то голос сказал: «Это ещё не всё?»       И свет вернулся.       Ровный. Спокойный. Неестественно-серый — свет Транжа, который заливал пир всё это время. Купол исчез. Осталось только небо Лимбо, тяжёлые облака и далёкий гул Осетиса. И на празднике снова заиграла привычная музыка Сладострастия, где гул реки стал лишь подпевкой игре инструментов.       Иван выдохнул. И только тогда понял, что его пальцы сжимают край пульта так, что ногти впились в сталь.       Он посмотрел вниз.       У башни, на первой ступени, стоял кто-то. Он не поднимался выше — просто стоял и смотрел. Прямо на Ивана.       Иван не видел лица — или его просто не было. Но узнал тишину, которую он принёс с собой.       Культиватор.       Где-то за спиной в башне что-то щёлкнуло. Один из кристаллов треснул. Не выключился — просто покрылся тонкой сеткой трещин, как лёд весной.       Иван медленно повернулся к пульту.       Проекция Гордыни не была запланирована последней. Она должна была идти седьмой. А восьмым — Уныние.       Кто-то поменял порядок картинок? Или… иллюминация зажила своей жизнью? В любом случае никто не начал зло кричать и возмущаться о порядке кругов.       Но внизу Мори уже не улыбался. Он смотрел в небо, где только что была ледяная маска, и его лицо было спокойным. Слишком спокойным.       Казалось бы, купол уже исчез, но небо над каньоном вспыхнуло особенно яркой, вихревой спиралью из магического света, привлекая всеобщее внимание. А из леса прямо напротив лож Оверлордов, из-под самых ног празднующих, взорвалась земля.       Тишина, которая длилась три секунды, взорвалась скрежетом. Не музыкой — механическим, грубым, режущим слух звуком ломающегося металла и визжащих шестерён. Гулом, от которого закладывало уши. Это был антипод всего, что звучало до этого. Не гармония. Не красота. Чистый, бездушный хаос машин.       Не магией. Механически вызванный взрыв. Грубый, варварский подкоп.       Из дыры в земле, окутанной клубами пыли и дыма, выползли техноманты. Не двое-трое. Целый отряд. Их тусклая, покрытая свежей глиной и камнями броня сливалась с почвой. Они не стали атаковать ложу господ и аристократов. Они, словно отлаженный механизм, развернулись в сторону башни и понеслись к павильону с иллюминациями. К Ивану. Их механические голоса, усиленные резонаторами, прорезали гул воды и музыки:       — ОБРАЗЕЦ! ИЗЪЯТИЕ! ОЧИСТКА ПУТИ!       Это была не охота. Это был штурм. Прямой, дерзкий, расчётливый удар в самое сердце праздника, на глазах у всех Оверлордов. Они использовали хаос последнего дня и отвлечение магическим шоу.       На мгновение воцарилась шоковая тишина, которую тут же взорвали крики ужаса, ярости и… восхищения от некоторых лиц. Со стороны некоторых гостей, оценивших смелость зрелища.       Гарганту поднялся с места. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила гримаса. Не страха — гнева.       — На моих глазах? — прорычал он. — Эти железные черви… на моих глазах?       Его кулак сжался, и воздух вокруг затрещал, нагреваясь.       Альбеда, напротив, откинулась в кресле и улыбнулась. Тонко, заинтересованно.       — Какой… неожиданный финал, — прошептала она. — Я не заказывала, но, пожалуй, не откажусь.       Мори уже мчался через ложи, его лицо было искажено не гневом, а ледяной, смертоносной яростью. Аракс скомандовал легионерам, но они были слишком далеко, на периметре. Сирена, как тень, уже летела с другой стороны, её лезвия сверкали в отблесках магических огней.       А Иван стоял в павильоне, глядя на железных чудовищ, несущихся на него сквозь охваченную паникой толпу. В его ушах стучала кровь, но разум был странно ясен. Он привык к погоням и жадным взглядам.       «Они пришли за мной. И они сделают это на глазах у всех? Чтобы показать, что могут. Чтобы ни у кого не осталось сомнений».       Он сжал руки на камне и начал думать.       В этот миг он понял, что последний день фестиваля не закончится пиром. Он закончится битвой. И его жизнь, его связь с Мори и само существование «Оазиса» будут разыграны на этом краю каньона, под рёв кровавой реки и равнодушные или жаждущие зрелища взгляды повелителей греха. И охотники, что прятались в тени, теперь стали лишь мелкими хищниками на фоне настоящих стальных монстров, смело и обезумевше вышедших на охоту.       Железный скрежет уже бил по барабанным перепонкам. Искры от гусениц одного из техномантов высекали снопы огня из каменного пола павильона. Воздух наполнялся запахом раскалённого металла, машинного масла и священного для них праха.       Комната управления иллюминациями была крошечной. Стеллаж с хрустальными шарами, пульт, пара запасных жезлов. Никаких потайных дверей. Никаких шкафов, в которые можно втиснуться. Окна — больше для света, чем для побега.       Иван метнул взгляд наверх. Потолок был сводчатым, каменным. Но в самом центре, прямо над пультом, зиял квадратный проём люка, через который поднимали массивный центральный кристалл. Оттуда свисала верёвочная лебёдка и несколько цепей.       Это был не выход. Это была ловушка. Крыша павильона была плоской, открытой со всех сторон, с четырьмя столбами, на которых держали шелом. Как клетка на шесте. Но это было единственное направление, куда они не ждали побега — вверх. Они ждали, что он побежит вниз, попытается вырваться в толпу, к лесу, спрятаться среди людей. Но тогда он попадёт прямо к ним в клешни.       Железная дверь с треском поддалась под первым ударом тарана. В проёме показалась прорезь шлема, пожирающая тьму.       Иван уже не думал. Он действовал. Схватив один из запасных жезлов, он не стал пытаться драться — он резко ударил им по рычагу лебёдки. Механизм, и без того ослабленный недавней установкой кристалла, с оглушительным лязгом и треском сорвался. Цепь с грохотом понеслась вниз, а люк распахнулся, как пасть.       Иван прыгнул, ухватившись за край люка, и с силой, о которой сам не подозревал, подтянулся. Он выкатился на плоскую крышу как раз в тот момент, когда первый техномант вломился в комнату внизу. Холодный ветер с каньона ударил ему в лицо, заставляя глаза слезиться.       Крыша была действительно открытой площадкой. Ни парапета, ни укрытия. Только гладкий камень, шелом и несколько креплений для тросов.       Снизу, в шести метрах, с одной стороны — ярость техномантов, ломающих комнату в поисках его, с другой — безумная толпа, а прямо за краем крыши — пустота. Тот самый обрыв к ревущему Осетису.       Он был в западне. Но теперь у него было несколько драгоценных секунд, пока техноманты не сообразят, куда он делся, и не найдут способа подняться.       Он видел, как внизу Мори, пробиваясь сквозь толпу, задирает голову. Их взгляды встретились на мгновение — белые, полные ужаса, и медные, пылающие холодной яростью. Мори что-то крикнул, но слова унёс ветер, не дав им шанса. Он показывал рукой куда-то в сторону…       Иван обернулся. С края крыши, где крепились тросы для стабилизации кристалла, один трос уходил не вниз, а диагонально, к высокой, одинокой скале на самом краю соседнего каньона, в двадцати метрах. Ко второй башне-близнецу. У той башни была небольшая смотровая площадка для смельчаков. Трос был толстым, туго натянутым и висел над самой бездной, над рекой.       Это был не путь к спасению. Это была дорога в никуда. На той скале его ждал либо тупик, либо неведомое. Ну и где эти хвалёные Оверлорды с их мощью? Наслаждаются представлением?       Иван, конечно, не из тех, кто боится высоты, однако… он ещё не настолько сошёл с ума.       Снизу донёсся новый звук — не ломка, а гул. Один из техномантов, очевидно, понял, где он, и начал подниматься на крышу. Его металлический силуэт навис над Иваном, как хищная птица.       — Образец. Изъять. — Механический голос был лишён торжества.       Иван отступил к краю крыши. За спиной — обрыв и рёв воды. Перед ним — железный захват. Он сделал глубокий вдох, вбирая в лёгкие холодный, разреженный воздух с края бездны.       И прыгнул.       Не вниз. На трос.       Он упал на него грудью, обхватив руками и ногами. Трос завизжал, закачался под его весом. Иван, не давая себе думать о пропасти под ним, о стальном чудовище, которое уже разворачивалось, чтобы схватить его, начал передвигаться. Не ползти — скользить. Отталкиваясь ногами, перехватывая руками. Каждый сантиметр давался с дикой болью в мышцах и рвущимся от страха сердцем.       Техномант рванул за ним. Но тяжёлая броня и нерассчитанная конструкция сделали его на тросе неповоротливым. Он попытался схватить Ивана клешнёй, но промахнулся на сантиметр, и его собственный вес заставил трос раскачаться ещё сильнее.       Иван впивался пальцами в канат, держался всеми силами, чтобы не скатиться к металлическому чудовищу. Он видел краем глаза, как на той самой смотровой площадке, к которой он полз, что-то шевельнулось. Что-то низкое, тёмное, сливающееся с камнем. Культиватор? Монстр? Демон? Ещё техномант? Неважно. Туда нельзя.       Он замер на середине троса, болтаясь над бездной, обнимая его как самое родное в этом мире. Техномант медленно, методично подтягивался к нему с одного конца. А с другой стороны, на скале, его ждала новая, неизвестная угроза.       Внизу, в толпе, кто-то крикнул. Кто-то засмеялся. А кто-то — может быть, Аракс, может быть, Мори — рванулся вперёд, к башне, к тросу, к нему.       Но Иван уже не видел. Он видел только сталь перед собой и бездну под собой.       И тишину.       Ту самую, что приходит перед самым страшным выбором.