Глава 5. Фестиваль "Либертин". Часть 14. Это всё?

      Звук был леденящим душу. Не громкий щелчок, а низкий, протяжный скрип, будто кости гиганта ломаются под непосильной тяжестью. Потом — отчётливое, сухое трещание, словно раскалывается вековой лёд.       Иван замер, вцепившись в вибрирующий трос. Его взгляд метнулся от того места, где стальные волокна начинали расходиться у крепления на крыше, к другому концу — там, на скале, щель в каменной скобе тоже зияла чернотой. Он был посередине. Между двумя точками обрыва.       Он поднял глаза.       Сирена, быстрая как тень, уже была на краю крыши, её лезвия искали точку опоры, чтобы прыгнуть на трос, но она понимала — её вес только ускорит катастрофу. Она замерла, и в её растерянном взгляде, устремлённом к нему, читались отчаяние и бессильная ярость.       А потом он увидел Мори.       Скорпион стоял на краю толпы, почти у самого каньона. Вся его безупречная маска, весь холодный контроль рухнули. Его лицо было искажено не гневом, а чем-то куда более страшным — чистым, животным ужасом. Ужасом не стратега, теряющего актив, а… существа, теряющего нечто невосполнимое. Его медные глаза были широко раскрыты, в них отражались багровые вспышки магии и надвигающаяся бездна. Он протянул руку, будто мог дотянуться через двадцать метров пустоты, и его губы сложились в беззвучный крик.       И в этот миг, глядя в эти глаза, Иван всё понял.       Конец.       Не «возможно», не «рискованно». Конец. Ловушка захлопнулась. Стальная, неумолимая. Не было хитроумного плана, не было спасения в последнюю секунду. Была только физика: перегруженный трос, железный вес техноманта и бурлящая бездна внизу.       Страх, сжимавший его горло, вдруг отпустил. На смену ему пришла странная, леденящая ясность. Всё было кончено. Борьба, страх, игры, надежды. Всё.       Он не смог сдержать слёз. Они потекли по его грязным щекам сами — горячие и солёные, смывая пыль, оставляя белые полосы с серыми краями. И сквозь эту влажную пелену он встретился взглядом с Мори. И улыбнулся. Коротко, криво, безумно. Улыбка была не радостной. Она была… прощальной. И благодарной. За всё. За кров. За защиту. За те несколько минут в седле, когда он не был один. За попытку.       Он видел, как лицо Мори исказилось ещё больше, как тот рванулся вперёд, будто собираясь прыгнуть за ним в пустоту, но Сирена и несколько слуг удержали его.       А потом трос лопнул.       Не с одного конца. Он порвался посередине, прямо под телом техноманта, с оглушительным, как выстрел, звуком.       Ощущение падения было внезапным и абсолютным. Невесомость, ветер, рвущий одежду, рёв воды, становившийся всё громче. Он видел, как железная тварь, всё ещё пытавшаяся схватить его, беспомощно закрутилась в воздухе рядом. Видел, как удаляющийся край каньона, застывшие в ужасе лица, фигура Мори, бьющаяся в руках слуг, становились всё меньше.       Он не зажмурился. Он смотрел вверх, на зеленое небо, пока тёмные, пенящиеся воды Осетиса не сомкнулись над ним с леденящим, оглушающим ударом.       Холод пронзил до костей. Рёв воды заглушил все звуки. Течение, мощное и неумолимое, схватило его и понесло вглубь каньона, в пучину кроваво-бурого мрака. Его последней мыслью, прежде чем сознание начало расползаться от удара и холода, было не о себе. Это было странное, успокаивающее ощущение:       «Хотя бы… он не отдал меня им. Хотя бы этот конец… он наш. Общий».       А наверху, на краю каньона, воцарилась ледяная тишина, нарушаемая лишь рёвом реки и одним, срывающимся от немого ужаса криком, который не мог вырваться из сжатого горла скорпиона, бессильно смотрящего в алую бездну, унёсшую его самую большую ставку, самую большую слабость и, возможно, единственное, что в этом аду начинало походить на что-то большее, чем просто сделка. Что стало ближе всего казалось бы замерзшему и расчётливому сердцу.