Эпилог. Что будет дальше...

      Тишина, наступившая после того, как воды Осетиса поглотили две фигуры, была оглушительной. Она была гуще, тяжелее любого рёва. Её нарушал только безумный гул леденящей реки, звучавший теперь как насмешка. Техноманты исчезли так же внезапно, как и появились, оставив зрителей в одиночестве.       Многие взгляды, как и при жизни, были устремлены на него. Каждый видел что-то своё в этот момент.       Первым, кто нарушил оцепенение, был Гарганту. Его голос, низкий и громовой, прокатился над толпой, заставляя вздрогнуть даже самых бесстрашных.       — БЕСПОРЯДОК! На моих глазах! Эти железные черви посмели нарушить пир!       Он поднялся с места, и воздух вокруг затрещал от жара, а камни под его ногами начали плавиться.       — Я сожгу их Кузницу дотла. Лично.       Его гнев был направлен не на потерю — он едва помнил лицо слуги. Его гнев был на оскорбление порядка, на дерзость, на то, что кто-то посмел действовать в его присутствии. Легион и Гарганту объявили войну организаторам штурма, который привёл к жертве.       Мориэра лишь ждала, когда её супруг выпустит пар. Но мысли о том, что «слабость скорпиона» вот так взяла и исчезла в холодной воде, заставили её задуматься о грядущем, а именно — о том, что будет с хозяином «Оазиса». Всё, что она сделала, чтобы унять пыл «вулкана» — положила свою руку на каменистое плечо Оверлорда, привлекая его внимание, и своим спокойствием усыпляла ярость, возвращая некий покой Гарганту.       С совершенно иной интонацией зазвучал голос Альбеды. Томный, сладкий, почти восторженный. Она стояла с прислугой у края каньона, прикрывая лицо веером.       — Какая… потрясающая развязка! Драма, жертва, крах надежд… И этот взгляд! Эта улыбка! Прощальный, благодарный, такой… живой в момент смерти. Я запомню его на века.       Она прижала руку к груди, и её глаза сияли восторженным ужасом. Для неё это была кульминация спектакля, высшее наслаждение зрителя, которому не пришлось платить за билет и удалось упиться драматичным финалом их истории.       Бабилус молчал дольше всех. Все три его головы смотрели в бездну, неподалёку от Альбеды. Пёс перестал жевать — впервые за весь фестиваль. Когда он заговорил, голос был медленным, словно он пробовал каждое слово на вкус от пережитого нового и немного печального опыта.       — Вкус… финала. Горький. С ноткой металла и отчаяния. Редкое сочетание, — медленно произнесла фурия.       — Жаль, нельзя попробовать физически, — добавил кот, и в его голосе впервые не было каприза. Только сожаление.       Пёс тихонько заскулил.       Соль, лежа на своём ложе, не двигался. Он просто вздохнул — глубже, чем обычно, — и приоткрыл один глаз, смотря на стенку шатра. Его голос был вялым и безжизненным, как всегда.       — И… всё, — он помолчал. — Скучно. Кончилось. Можно расходиться?       Для него это было просто окончанием одного длинного, утомительного события — и началом другого, столь же утомительного.       Лига, стоя у края, не отрывала взгляда от точки падения. Её блокнот был прижат к груди. На её обычно апатичном лице застыло что-то вроде… глубокого, сосредоточенного понимания. Она видела не потерю. Она видела кульминацию дуги.       — Завершённость формы, — прошептала она одними губами.       Никто её не услышал. Но её карандаш больше не дрожал. Драме — конец.       Айда холодно щёлкнула когтями, не поднимая глаз от подсчётов, которые вела в уме.       «Актив утрачен. Бесполезная трата ресурсов на содержание, обучение, защиту. Надеюсь, страховой полис «Оазиса» покрывает ущерб от действий третьих лиц».       Она уже мысленно вычла и эту статью расходов, не чувствуя ничего.       Люцифера ахнула, прикрыв рот рукой. На мгновение в её глазах мелькнуло настоящее удивление — смешанное с досадой. Её сожаление было сродни утрате редкой безделушки.       Зэзил брезгливо поморщился, поправляя манжету и возвращаясь в свою ложу, что-то бормоча.       — Падение в грязь. Буквально. Как вульгарно.       Но помолчав, оглянулся на бурлящую воду.       — Хотя… жест был отчаянным. Почти… достойным. Для слуги.       Его гордыня была задета тем, что столь «интересный диссонанс» исчез так грубо, неаппетитно. Жалкое зрелище.       Демиург не проронил ни звука. Он замер в своей тени, и его маска была нечитаема. Но Эхо, стоявший рядом, почувствовал: хозяин завидует. Завидует этому падению, этому вниманию, этому накалу страстей. Его слуга никогда не станет центром такой драмы. Его никогда не будут провожать таким взглядом.       Тонкие пальцы Демиурга сжали подлокотник кресла, и показалось, что его маска треснула.       Аракс стоял, как вкопанный. Его лицо было каменным, но жилы на шее вздулись. Левая рука сжимала рукоять меча — беззвучно, впустую. Он не произнёс ни слова. Его взгляд был устремлён туда, куда текла река.       Он видел тактическую потерю. Приманка ушла. Источник информации — тоже. План по выманиванию техномантов рухнул. И это ходячее железо смогло удрать, избежав столкновения с легионерами.       Под этим холодным анализом клокотало что-то иное. Ярость на себя. Он не успел, не предотвратил, был слишком далеко. Ярость на техномантов — посмели. Ярость на весь этот проклятый хаос.       И смутное, неприятное чувство, что картина бледного лица с белыми глазами будет преследовать его в кошмарах.       Он резко развернулся, отдал короткий приказ легионерам — оцепление, поиск по течению — и зашагал прочь, ни на кого не глядя.       Царн в своей тени на скале издал тихое, злобное шипение. Его добыча. Его месть. Его выгода. Всё унесла река.       Он проиграл. Не Мори — тот тоже стоял сейчас с пустым лицом. Не легионерам. Не Оверлордам.       Случайности.       Глупой, тупой случайности.       Его ярость была чёрной и беспомощной. Он медленно сполз по стене и замер, уставившись в пустоту. Тихо рассмеялся от осознания того, как бессмысленна была вся эта погоня.       Грот, выбравшийся из толпы на самый край, смотрел в воду с тупым, непонимающим выражением. Его диковинка… исчезла. Просто перестала существовать. Как по щелчку.       В его сознании никак не укладывалось, что объект навязчивой идеи может вот так — раз — и закончиться. Исчезнуть. Без его участия. Без его триумфа.       Он взялся за голову, отшатнулся назад, упал на землю и, как ребёнок, издал низкий, горловой звук — не рёв, не рык, а нечто среднее. Рёв растерянного, опустошённого зверя, который потерял след навсегда.       Сирена замерла на краю, придерживая Мори от необдуманных действий.       Её лезвия были опущены. Вся её смертоносная грация, вся скорость, вся выучка — оказались бесполезны в момент, где правит чистая физика натянутого каната над пропастью с неимоверным грузом. Она не смогла. Не уберегла.       Её поза была неестественно скованной, обнимая Мори с боку. Она смотрела на бурлящую воду, и в её бесстрастном облике вдруг проступило нечто, чего раньше никто не замечал: глубокая, беззвучная вина.       Она нарушила главный приказ хозяина — защищать.       Она не справилась.       Оторвавшись от бурных вод, все взгляды — сотни, тысячи — обратились к Мори.       Он не кричал. Не рвал на себе одежду. И уже не кидался в воду.       Он просто стоял, свалившись на колени, опираясь на Сирену. Руки слуг, державшие его, давно отпустили, почувствовав, что напряжение ушло. Вернее, не ушло — превратилось во что-то иное. Во что-то тихое.       Он стоял, глядя в то место, где исчез Иван. Его лицо было пустым. Абсолютно пустым. Ни ярости, ни горя, ни расчёта. Только шок.       От потери.       От окончательности.       От того, что игра, в которую он вложил столько сил, столько нервов, столько… всего, оборвалась вот так. Грубо. Нелепо. Без возможности отыграть назад. Без права на реванш.       Его хвост, обычно поднятый в боевой готовности, лежал на камнях, неподвижный, как мёртвый.       Потом он медленно поднял руку и провёл ладонью по лицу — будто стирая невидимую паутину.       Когда он убрал руку, его лицо снова стало узнаваемым. Но это было не лицо хозяина «Оазиса». Это было лицо чужака из Лжиз. Лицо из гранита и льда. В медных глазах, обычно таких живых, светилось холодное, абсолютно безжалостное пламя.       Он обернулся.       Его взгляд скользнул по Оверлордам. По послам. По охотникам в толпе. По месту, где только что были техноманты. По реке. По небу.       Ни слова.       Только этот взгляд. Который никто никогда не видел.       Взгляд, который говорил яснее любых угроз:       «Вы все были здесь. Вы все смотрели. Вы все — часть этого. И каждый, кто был причастен — даже тем, что просто не вмешался, — пожалеет. Не сегодня. Не завтра. Но однажды вы проснётесь и поймёте, что скорпион не забывает. И не прощает».       Мори встал с колен и развернулся. Убрав руку Сирены, не оглядываясь, пошёл прочь от края, к своему «Оазису».       Его шаги были мерными, неспешными. Слишком спокойными для того, кто только что потерял кого-то.       Но каждый, кто видел его в этот миг, понимал: скорпион только что сбросил последние оковы. Исчезла его «слабость». Исчезла его «привязанность».       Остался только холодный, беспощадный хищник, у которого больше нечего терять.       Что же происходит с тем, кто теряет последний якорь, что делал его уязвимым и человечным? Он становится опасным элементом. И это происшествие сделало Мори в тысячу раз опаснее для всего и всех в этом круге.       Фестиваль закончился.       Начиналась совсем другая история…       Где-то глубоко внизу, в ледяной пучине Осетиса, течение крутило два тела — одно стальное, уже безжизненное, что постепенно опускалось ко дну, и другое — бледное, с закрытыми глазами, похожее на сломанную куклу.       Вода несла их всё дальше и дальше от света, в темноту, где не было ни Оверлордов, ни охотников, ни свидетелей.       Но где-то в этой темноте, может быть, теплилась ещё одна искра. Та самая, упрямая, белая. Которая отказывалась гаснуть. Которая, возможно, взорвётся и окатит всё и всех ещё более ярким светом, чем казалось раньше.