5. Трещины в облике

Третья ночь. Боб ждал её у окна. На этот раз он не приготовил чай. Он просто сидел, глядя на луну, и думал о том, что видел прошлой ночью. "Может, это просто усталость? — спрашивал он себя. — Может, мне показалось?" Но он знал, что не показалось. Она появилась не в дверях, а словно соткалась из тумана, клубившегося за окном. — Ты боишься? — спросила она, заметив его напряжённый взгляд. — Да. — Но всё равно зовёшь. Он кивнул. Она подошла ближе. Теперь её движения были резкими, нечеловеческими. Платье казалось сделанным из тьмы, а не из ткани. — Знаешь, почему я вернулась? — её голос звучал одновременно из разных точек комнаты. — Потому что любишь меня? — доверчиво спросил Роберт. Она рассмеялась. Звук был как скрежет когтей по стеклу. — Потому что ты мой. Твоя душа — мой приз. Боб отшатнулся. Его лицо стало серьёзно. — Что ты несёшь?.. Она вскинула руку. На ладони запульсировал кровавый шар, переливающийся, как жидкий огонь. — Я могу дать тебе вечность. Вечность с ней. — Но ты… не она. — А разве это важно? — она шагнула ближе. — Ты хочешь её. Я — это она. Я могу быть ею. Боб закрыл глаза. — Уходи. — Или останься. Он открыл глаза. Перед ним стояла уже не женщина, а нечто среднее между Мэри и… чем‑то иным. Кожа шелушилась, обнажая багровые мышцы. Глаза горели. — Выбери, Боб. И он выбрал.

***

На четвёртую ночь она привела его за собой. — Куда мы идём? — спрашивал он, бредя сквозь туман. — Туда, где ты станешь целым. Они шли мимо заброшенных домов, через ржавые мосты, пока не оказались у входа в канализацию. — Здесь? — Здесь начинается вечность. Из темноты вышел ребёнок. Обычный на вид, но с улыбкой, слишком широкой для человеческого лица. — Роберт, — прошептал ребёнок. — Пойдём со мной. Боб взглянул на "Мэри". Она кивнула. Он шагнул вперёд. В глубине подземелий "Мэри" наконец сбросила маску. Перед Бобом стояло Оно. Не клоун. Не женщина. А нечто древнее, голодное, бескрайнее. — Ты знал, — прошелестел голос в его голове. — Ты всегда знал. Боб улыбнулся. — Я люблю её. А ты — это она. Значит, я люблю и тебя. Оно распахнуло пасть, полную лезвий‑зубов. — Тогда стань частью меня. — Видишь их? — прошелестел голос "Мэри" где‑то слева. Боб обернулся. Её облик уже почти рассыпался: черты лица плавились, как воск, сквозь кожу проступали багровые прожилки, а глаза горели двумя жёлтыми точками. — Что это?.. — прошептал он, чувствуя, как холод проникает в кости. — Это — я. Это — истина. Из темноты выступили первые огни. Не тёплые, как от свечи, а ледяные, мерцающие оттенками фиолетового и зелёного. Они висели в воздухе, словно звёзды, упавшие в канализацию. — Они зовут тебя, Боб. Слышишь? Он прислушался. В тишине раздавался шёпот — не словами, а ощущениями. Обещаниями. "Вечность. Память. Любовь, которая не умирает". — Это… красиво, — выдохнул он, протягивая руку к блику, зависшему перед лицом. — Не трогай! — резкий окрик "Мэри" заставил его отпрянуть. — Пока не трогай. Ты ещё не готов. Огни закружились быстрее, образуя вихрь. В их мерцании Боб начал видеть образы: 1) их свадьба, солнечный день, её смех; 2) первый дом, который они купили, её руки, моющие посуду у окна; 3) Рождение Ингрид. Он протягивает большой указательный палец и она обхватывает его все ладошкой. Такой маленькой; 4) ночь, когда она умерла — бледное лицо, шепот: "Прости…". — Нет! — он зажмурился, пытаясь отогнать видение. Боб закрыл уши руками. Шум в голове нарастал. — Это правда, — её пальцы, уже больше похожие на когти, сжали его плечо. — Ты хочешь вернуться туда. Я могу дать это. Но цена… — Какая цена? — он посмотрел ей в глаза, где теперь отражались все эти огни. — Твоя суть. Твоя душа. Ты станешь частью меня. А я стану тобой. Огни приблизились. Теперь они не просто мерцали — они дышали. В их ритме Боб чувствовал биение чего‑то огромного, древнего, голодного. — Ты боишься? — спросила "Мэри", и в её голосе впервые зазвучала почти человеческая нежность. — Да. Но ещё… я хочу. Хочу быть с тобой. Даже если это значит… — Стать ничем? — она улыбнулась, и её губы растянулись слишком широко, обнажив ряды острых зубов. — Или стать всем? Один из огней коснулся его ладони. Холод. Жар. Боль, сладкая, как мёд. Боб вскрикнул, но не отшатнулся. Огни окружили его, проникая сквозь кожу, заполняя вены жидким светом. Он чувствовал, как его воспоминания — их смех, их ссоры, её последний вздох — вытягиваются наружу, становясь частью этого вихря. — Ты помнишь, как мы танцевали на ярмарке? — её голос звучал уже отовсюду. — Теперь мы будем танцевать вечно. Её руки — теперь уже не руки, а нечто текучее, состоящее из тьмы и света — обвили его тело. Боб попытался вдохнуть, но воздух превратился в мерцание. — Смотри, — прошептала она, и перед ним разверзлась бездна. Там, в глубине, он увидел Его. Не клоуна. Не жену. А бесконечность, одетую в его боль. — Добро пожаловать домой, — прошелестели тысячи голосов. И огни поглотили его. Сначала было ощущение падения. Но не вниз — во все стороны сразу. Боб растворялся в калейдоскопе образов: вот он ребёнок, вот он целует Мэри у алтаря, вот рождается дочка, вот он плачет у могилы жены. Каждое воспоминание вспыхивало и гасло, становясь нитью в гигантском гобелене. — Где я? — попытался спросить он, но звука не было. Только мысль, подхваченная вихрем. — Ты — везде. И нигде. Голос "Мэри" теперь звучал как хор. Как музыка без инструментов. Он попытался собраться, найти точку опоры, но его "я" рассыпалось на миллионы осколков. Каждый осколок помнил что‑то своё: 1) вкус её губ; 2) запах её волос после дождя; 3) звук её смеха, когда он уронил торт на их годовщину. — Это больно, — подумал он. — Это любовь, — ответил хор. — Любовь никогда не бывает безболезненной. Огни закружились быстрее. Теперь они формировали образы — не из его памяти, а из чего‑то большего. Он видел: 1) города, которых не существовало; 2) лица, меняющиеся быстрее, чем он мог уловить; 3) звёзды, гаснущие и рождающиеся в такт его дыханию (которого больше не было). — Ты становишься частью меня, — сказала "Мэри", и её лицо возникло перед ним — на мгновение настоящее, как в жизни. — А я становлюсь частью тебя. Мы — одно. Он хотел возразить, но не нашёл слов. Не нашёл себя. Только свет. Только боль. Только любовь. Где‑то в глубине вихря Боб нашёл уголок, где ещё оставался он — настоящий. Не образ, не воспоминание, а то, что когда‑то было его душой. — Я не хочу исчезать, — прошептал он. — Ты не исчезаешь. Ты расширяешься. Перед ним возникла она — Мэри, какой он её запомнил: с венком из полевых цветов, с улыбкой, от которой теплело внутри. — Это иллюзия, — понял он. — Ты не она. — А разве это важно? — её пальцы коснулись его лица. — Я несу её память. Её любовь. Её боль. Разве этого мало? Он закрыл глаза. Вспомнил, как она держала его за руку в больнице. Как шептала: "Я всегда буду с тобой". — Ты обещала, — сказал он. — Но не так. — А как ещё можно остаться? — её образ начал таять. — Смерть — это не конец. Это дверь. И я открыла её для нас. Огни сгустились вокруг неё, превращая её в сияющий силуэт. — Прощай, Боб, — прошептала она. — Или… до встречи? И она растворилась в вихре. Роберт не сопротивлялся, когда острые челюсти сомкнулись на его теле. Боль была ослепительной, но он не кричал. Он выбрал это и пройдёт через любую пытку, лишь бы быть со своей Мэри