6. Рождение Пеннивайза

Оно открыло глаза — уже не тысячи мерцающих точек, а два человеческих зрачка в обрамлении густо подведённых белым век. Ощущения обрушились лавиной. Запах. Сырая штукатурка, ржавчина труб, собственный грим — жирный, химический. Но под этим — тонкий шлейф лаванды. Остаток её аромата, впитавшийся в новую плоть. Тактильность. Пальцы дрожали. Не от страха — от избытка сигналов. Ткань костюма царапала кожу. Пот скапливался под париком. Даже дыхание ощущалось иначе: прохладный воздух входил в ноздри, согревался в лёгких, выходил тёплым облачком. Оно поднялось — осторожно, пробуя равновесие. Тело Боба было… удобным. Гибким, отзывчивым. Оно согнуло руку, разглядывая ладонь. Обычные пальцы. Но теперь они могли сжиматься в кулак, хватать, рвать. Он уже был в теле маленького мальчика, но теперь, он был более устрашающий. — Проверяю, — произнесло Оно чужим голосом. Звук собственного (его?) смеха заставил вздрогнуть. Не потому, что был страшным — потому что был настоящим. Не хор из тысячи голосов, а один, чёткий, с лёгкой хрипотцой. Оно шагнуло вперёд. Пол скрипнул под ботинком. Реальность обступала со всех сторон: 1) холод камня через тонкую подошву; 2) зуд от клея, держащего накладные ресницы; 3) вкус крови — случайно прикусил губу. 4) "Интересно", — подумало Оно. Оно вытянуло руку, сосредоточившись. Кончики пальцев начали меняться: кожа потемнела, покрылась чешуёй, ногти удлинились в когти. Секунду спустя — обратно: бледная человеческая ладонь. — Контроль, — пробормотало Оно. — Полный. Оно подошло к осколку зеркала, прислонённому к стене. В отражении — Пеннивайз. Но не тот, кого Оно видело в снах жертв. Этот Пеннивайз был… живее. Слегка несимметричный грим, капля пота на виске, тень сомнения в глазах. — Боб? — прошептало Оно, проверяя границы. Имя отозвалось где‑то в затылке — слабый импульс, словно эхо. Но Оно уже знало: там, внутри, не осталось ничего, кроме топлива для его игры. Оно вышло на улицу. Ночь встретила его шумами: 1) далёкий лай собаки; 2) шорох листьев; 3) стук собственного сердца — громкий, как барабан. Оно остановилось перед лужей. Наклонилось, разглядывая отражение. Вода дрожала, искажая черты, и на секунду в ней проступил другой облик — тьма, усыпанная мёртвыми огнями. Но Оно моргнуло — и снова был клоун. — Так лучше, — решило Оно, выпрямляясь.

***

Первый контакт случился у заброшенной лавки. Ребёнок — лет восьми, возвращался домой один, сжимая в руках сломанную палочку, на которой был закреплён воздушный шарик. Увидев Пеннивайза, он замер. Оно улыбнулось — медленно, растягивая губы до боли. — Потерял родителей? — голос звучал мягко, почти ласково. Мальчик кивнул, не отрывая взгляда от оранжевого парика. Оно опустило руку на его плечо. Кожа ребёнка была тёплой, пульсирующей. Оно чувствовало его страх — сладкий, как мёд. И голод проснулся. Но не тот, что утолялся душами. Теперь Оно хотело играть. — Хочешь, я сделаю новый шарик? — Оно вытянуло ладонь. Из пустоты возник шар — ярко‑красный, переливающийся. Мальчик протянул руку… …и Оно резко отдёрнуло подарок. — Шутка! — захохотало Оно, запрокидывая голову. Смех вырвался наружу — настоящий, животный, наполненный радостью от этой маленькой жестокости. Сумашедший. Ребёнок заплакал. Пеннивайз наблюдал, как слёзы катятся по его щекам, и ощущало их — солёные, горячие. Впервые за вечность Оно не просто поглощало эмоции — оно участвовало в них. Позже, сидя на крыше заброшенного дома, Оно разглядывало свои руки. — Это… приятно, — призналось Оно вслух. Не власть. Не страх. А ощущения. Холод металла под пальцами. Боль от пореза. Вкус дождя на губах. Всё это было новым, пьянящим. Оно запрокинуло голову к звёздам. — Я — Пеннивайз, — повторило Оно, пробуя имя на язык. — Я — клоун. Я — голод. Я — игра. И впервые за всё время своего существования Оно почувствовало нечто, похожее на удовольствие. Не как хищник, насытившийся добычей, а как артист, вышедший на сцену. Тело Боба стало его костюмом. Его маской. Его искусством. На следующее утро в Дерри появился Роберт Грей. Новый клоун. Он был одет в тот же оранжевый парик и белый грим. Его улыбка была слишком широкой. Его глаза — слишком яркими. Но теперь он не просто охотился. Он играл. Танцевал на крышах. Шептал детям сказки, от которых те просыпались с седыми прядями. Рисовал кровавые узоры на стенах, меняющиеся при свете луны. Когда ор оставался один, помнил, что каждые 27 лет цикл заканчивается и надо впадать в спячку. Поэтому он - Галлу, нашёл дом. Он был не прям новый. Может, ему лет 10 или 20, но там в подвале, был его дом. По спуску через колодец, который недавно поставили. Всё было готово Пеннивайз стал не просто оболочкой. Он стал искусством — жутким, прекрасным, бесконечным. А где‑то в глубинах реальности мерцали мёртвые огни, аплодируя новому представлению.