Пролог

      — Отпусти! Не трогай меня! — визгливо выкрикнула девчонка, дикой кошкой бившаяся в его руках.       Её светлые, пшеничного цвета с рыженцой кудряшки растрепались, державшие их бантики из светло-голубых атласных лент развязались, а личико покраснело от натуги. Она беспорядочно молотила кулачками по воздуху, брыкалась, пыхтела и ни на миг не прекращала попыток вырваться. Туфельки давно слетели с её ног, одна валялась неподалёку, зарывшись носком в песок, а вторую уже утащило в море, чулки наполовину сползли и свисали со ступней, которыми она то и дело пыталась пинаться. Безуспешно, но всё же пыталась.       Гиллеар перехватил её поудобнее, чтобы отнести немного глубже, так, чтобы воды тихой бухты, лишь слегка колыхавшиеся от ленивого прибоя, доходили девчонке хотя бы до коленок, а лучше и до пояса. Но когда её ноги оторвались от песка, она обманчиво обмякла, повиснув в его руках, а потом из всех сил пнула. И в этот раз всё-таки попала. Да, получить пинок от двенадцатилетней девочки скорее обидно, чем болезненно, но на миг он всё же замешкался. И девчонка тут же воспользовалась этой заминкой, громко, надрывно заорала, как будто её ножом наживую резали и смогла вывернуться. Правда, на ногах устоять ей не удалось, она потеряла равновесие и шлёпнулась спиной на песок. Визг, заглушающий собой шелест морских волн, тут же приобрёл обиженные обертоны и перерос в рыдания. Позади заквохтали две сопровождавшие их служанки, и не нужно было оборачиваться, чтобы представить, как они, подобрав юбки и прижимая ладони к сердцу, спешат прийти на помощь их юной, до крайности капризной и абсолютно невоспитанной госпоже. Гиллеар взмахом руки велел им не приближаться, и скрип песка вместе с заполошными восклицаниями за спиной стихли.       Он потёр переносицу и пригладил волосы, рассматривая свою юную ученицу, распластавшуюся на песке. В его сапогах хлюпала вода, послеполуденное солнце, рассыпавшееся сотней бликов по водной глади, слепило глаза и так сильно припекало, что проще простого было схватить тепловой удар. Рубашка облепила тело и от пота, и от брызг морской воды, лицо чесалось от жгучих солнечных лучей и въевшейся в кожу соли, и Гиллеару казалось, что весь он за этот короткий период уже насквозь пропитался солью, как заправский моряк. Солнце не спешило клониться к закату, и стояла самая жара, такая, какую стоит переждать в тени и прохладе каменных стен, а не на открытом палящим лучам морском берегу. И конечно, при любом ином случае, он ни за что не потащил бы её сюда. И воспользовался бы совсем другими, более традиционными методами обучения юных одарённых. Но на обычные практики у них просто не было времени.       Гиллеар протянул ладонь, чтобы помочь ей подняться. Девчонка, уже кое-как сумевшая сесть на песке, злобно зыркнула в его сторону, надула губы и сложила руки на груди. Реветь она уже прекратила, и только тяжело сопела. Подол её светло-голубого платья с рюшами облепили комья песка, а один из чулков и вовсе слетел с ноги и вслед за туфлёй отправился в путешествие по Внутреннему морю. А ведь он говорил, чтобы девочку одели в самые простые штаны и рубаху, которых не жалко. И что обувь ей не нужна и чулки тем более, что они только помешают прочувствовать подвластную ей стихию, войти с ней в контакт. Как будто он делает это лишь потому, что ему нравится топить в море непослушных детишек! А не потому, что не имея времени мягко и постепенно учить её справляться с даром, вынужден действовать столь радикально.       — Вставай, — как можно более спокойным голосом произнёс Гиллеар.       — Не хочу! — выкрикнула девочка и тут же рухнула обратно на песок, заколотила по нему пятками и сжатыми кулачками, повторяя и повторяя тем же визгливым голосом волшебную фразу: “Не хочу!”       В этот раз, чтобы остановить спешащих утешить юную госпожу служанок, ему всё же пришлось обернуться. Но этого хватило, и обе женщины замерли с застывшими на лицах выражениями страдальческого бессилия. Ясное дело, что они привыкли повиноваться любому слову девочки, да что там слову, одному взгляду, недовольному изгибу брови или надутым губам. И вот уж чем, а подобной магией юная Ринлия владела в совершенстве, и по каждому произнесённому ею заклинанию “Хочу” и “Не хочу” армия служанок, горничных, гувернанток и лакеев во главе с обожающими младшую дочь маменькой и папенькой бросалась исполнять любое её желание.       Так что он не сильно удивлялся тому, что обучение девочки за полгода с первого выброса никуда не продвинулось. Хотя какое там обучение! Гиллеар ничуть не сомневался, что оно и не начиналось. И в том, что его предшественник, подосланный сюда с определёнными целями, занимался лишь тем, что вынюхивал секреты господина Роблера и пытался разведать, какой ещё подрывной деятельностью тот занимается, кроме сочинения своих памфлетов. К счастью, до вчерашнего дня господин Роблер не владел какими-либо сведениями, которые этот щенок мог бы донести своим хозяевам, а в своём нынешнем состоянии тот более не обладал и возможностью этого сделать. И уж точно благополучие его юной ученицы не было у него в приоритете, и его ничуть не беспокоило, что с момента первого выброса у девочки прошло уже больше полугода, и со дня на день у неё мог произойти второй, он же и последний неконтролируемый выброс. Именно последний, ведь никто из чародеев не переживал второй выброс, не научившись управлять магическими потоками, проходящими сквозь тела. Никто. За исключениями столь редкими, что их не следовало принимать в расчёт.       Благо, особняк господина Роблера стоял на самом берегу моря. В любых иных обстоятельствах это вряд ли было бы важным, но парой часов ранее, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, но при этом не слишком хорошо владея голосом, матушка Ринлии сообщила, что магические метки девочки имеют вид рыбьей чешуи и покрывают почти весь её живот от пупка и ниже. А метки почти всегда так или иначе соответствуют стихиям, с которыми юным одарённым легче всего управляться. И поскольку счёт шёл на дни, если не на часы, он и задумал организовать для девочки это спешное купание в морской воде, и по сути инициировать выброс, но контролируемый и полностью безопасный. Если, конечно, её матушка хорошо знала, как именно выглядит рыбья чешуя и ни с чем её не спутала. Осмотреть метку самому Гиллеару, разумеется, не дали. Равно как и оставаться с девчонкой наедине, и теперь за ними всюду двумя сторожевыми собаками следовали эти служанки. Как будто он мог причинить ребёнку хоть какой-то вред!       Раздумывая над всем этим, он терпеливо ждал, пока девочка наревётся и устанет от собственной истерики, и, как и предполагалось, вскоре она умолкла. И даже села, поджав под себя голые ноги. Её волосы, ещё утром тщательно причёсанные и подвязанные ленточками, превратились в ком из песка и колтунов, веки опухли и покраснели, вокруг ноздрей в такт сбивчивому дыханию пузырились сопли, а покрытое пятнами лихорадочного румянца личико выражало крайнюю степень возмущения тем, что на её новоявленного наставника эти бесхитростные манипуляции не действовали.       — Я не хочу быть чародейкой! — выкрикнула она и шлёпнула рукой рядом с собой, так что во все стороны полетели брызги и мокрый песок.       — Что ж, имеешь право. В жизни часто приходится делать то, что мы не хотим.       — Я на вас папе пожалуюсь, — в ответ пробурчала девочка и, чтобы добавить веса этому убийственному доводу, шумно потянула носом.       Он не стал разочаровывать Ринлию тем, что, как бы она ни жаловалась и что бы ни папеньке, ни маменьке, ни кому-бы то ни было ни рассказывала, это не поможет. И проявившийся в ней дар не исчезнет, как кривые молочные зубы или прыщики на щеках, и как бы ни хотелось обратного, ей придётся научиться с ним хотя бы сосуществовать, а в дальнейшем и использовать себе и другим людям на благо. Но не стоило пугать её ещё сильнее, и Гиллеар в который раз напомнил себе, что за фасадом капризной и избалованной юной госпожи прячется ребёнок, и без того до полусмерти перепуганный открывшимися в нём силами. И тем, что они с ним делают. Так что он опустился перед девочкой на корточки, чтобы их глаза оказались на одной высоте, и как можно более ласково проговорил:       — Я знаю, как тебе сейчас тяжело.       От этих слов она вздрогнула и съёжилась, как перепуганный щенок.       — Тебя мучают головные боли, — так же доверительно продолжил он, — и тебя то знобит, то наоборот бросает в жар. Тебе не хватает дыхания, и кстати ты зря растрачиваешь его на слёзы. И тебе кажется, что под кожей у тебя что-то копошится, не так ли?       Она насупилась ещё сильнее, так что светлые, почти незаметные на коже брови сошлись на переносице, и тихо ответила:       — Так.       — Тебе кажется, что это какая-то болезнь, но это не зимняя горячка, которая пройдёт через недельку, если ты будешь пить все горькие зелья, которые велит пить матушка, не вылезать из постели и выполнять все указания лекаря. Тебе не станет легче, Ринлия. Только хуже. Гораздо хуже. Но если ты сейчас сделаешь всё, что я велю тебе сделать, — сегодня же будешь спать тихо и спокойно, без тех кошмаров, которые снятся тебе каждую ночь.       Открыть ей простую, но страшную истину о том, что если этого не сделать, она умрёт, причём крайне скверной смертью, Гиллеар не решился. А может, приберёг этот аргумент напоследок, если бы его слова не возымели должного действия.       Но этого не потребовалось, и Ринлия, с полминуты поразмыслив, сама протянула к нему руку, чтобы Гиллеар помог ей подняться на ноги. Когда девочка встала, он поправил обвязанную вокруг её лба ленту со стабилизирующими амулетами. Выгравированные на них руны поблёскивали на солнце, и издали они могли показаться круглыми рыбьими чешуйками, соединёнными в диковинное украшение. И подтолкнул вперёд, в тёплые морские воды. Противиться девочка не стала. Лишь когда они зашли достаточно глубоко, так, что волны доходили ей до середины бёдер, обернулась и неуверенным голосом спросила:       — И мне правда станет легче? Обещаете?       Вместо ответа он взял её за руку и вложил в ладошку девочке резонатор — неогранённый кристалл халцедона неправильной формы, с вплавленными в него лентами из бронзы особого состава, и выгравированными на них рунами. Точнее, это был его резонатор, один из запасных, которые он, как и любой из чародеев, всегда возил с собой.       — Сожми крепче. — сказал он, сгибая пальцы Ринлии вокруг резонатора, — Представь, что это единственное, что держит тебя в нашем мире. Хватайся за него. Держись как можно крепче, как утопающий бы держался за брошенный ему с палубы канат. Как будто от этого зависит твоя жизнь. Хорошо?       Девочка молча кивнула. Говорить, что это не просто слова, а самая жестокая правда, и что использовать магию без структурирующих её потоки резонаторов не просто опасно, а смертельно, — всё равно что лезть в раскалённую доменную печь, — Гиллеар не стал. Всему своё время. Вместо этого обхватил ладонью её кулачок и сжал крепче, чтобы тот ни при каких условиях не разжался. Второй рукой поддерживая за плечо, склонился к ней и сказал:       — Сосредоточься на своём теле, на внутренних ощущениях, и найди то чужеродное, тебе самой не принадлежащее, что поселилось в тебе с момента первого выброса. И то, что просится наружу.       Даже без применения магии он чувствовал, как необузданная сила бродит в ней, гудит и вибрирует, и пытается вырваться. Когда-то давно, когда он сам был младше этой девочки, наставница объяснила это так:       — Представь себе бурное, неистовое пламя, запертое в стеклянный шар, и вечно в том шаре горящее. И если обычное пламя гаснет без доступа воздуха, это пылает неугасимо, и жаждет вырваться наружу. И как только находит самое слабое, самое тонкое место, любой дефект отливки, раковинку или застывший в стекле пузырёк воздуха, бьется в него и бьется, пока не пробьёт его и не вырвется. Ты — то самое слабое место, прореха в ткани мироздания, сквозь которую в наш мир проистекает магия. Оттого магия и меняет наши тела, преобразует их во что-то такое, с чем ей самой легче справляться. Подстраивает нас под себя. Первый раз это ещё можно пережить. Первый выброс оставляет на наших телах следы, те самые, которыми магия помечает нас, как своих проводников. А вот второй…       Гиллеар отбросил эти воспоминания, стараясь сосредоточиться на тех потоках магии, которые ощущал в теле своей ученицы. Они как будто выровнялись, приобрели некий порядок, и от того стали ещё сильнее. А вот море вокруг совсем застыло, унялась даже мелкая рябь, морщившая воду, и стихли редкие крики чаек, словно всё вокруг к чему-то готовилось.       — А теперь отпусти всё то, что ты чувствуешь. Позволь магии вырваться на свободу.       В ответ на его слова девочка вздрогнула и сразу же напряглась, так сильно, что её плечо на ощупь стало каменным. А потом закричала. Но не тем визгливым голоском, как до этого. Нет, её крик был глубоким и мощным, как рокот моря в шторм, как вопль бури, как сама стихия, которой она бросала вызов. А когда она умолкла, вместо неё взревело море.       Ещё миг назад они стояли по колено в воде, а сейчас их ноги вязли во внезапно высохшем песке. А вся вода отхлынула с побережья вглубь бухты, и поднялась перед ними огромным аквамариновым горбом. От вида этой громадины, высотой превосходящей и особняк, и любое из деревьев, росших в садах господина Роблера, захватило дух. И был какой-то неестественно-жуткий контраст между этой волной и тихим, пожалуй даже благостным летним днём, чистым, безоблачным небом, неподвижным воздухом, который не беспокоило ни единое дуновение ветерка. Волна закрыла весь горизонт, и казалось, что само море встало на дыбы, как обезумевшая лошадь, с морды которой летели клочья белой пены.       А потом море обрушилось.       Гиллеар успел закрыть девочку собой, но этого не потребовалось. Выплеснувшаяся на берег волна, мутная от поднятого со дна ила и песка, расступилась так, что на них с Ринлией не попало ни капли. Лишь лицо обдало взвесью невидимой глазу водяной пыли и чуть гнилостным запахом водорослей и морского нутра. Волна ушла далеко, гораздо дальше, чем могла подняться во время прилива или даже самого сильного шторма. А потом, уже неторопливо и будто бы с ленцой, отступила. И только заметив что-то тёмное, что тащили за собой на глубину волны, Гиллеар вспоминал об оставшихся на берегу служанках.       Он выругался. Быстро обернулся и нашёл взглядом вторую, из последних сил цеплявшуюся за какой-то куст. Отпустил Ринлию, бессильно осевшую на песок, и нащупал свой собственный резонатор, который для удобства закрепил на запястье тонким кожаным шнурком. Конечно, он привык к своему перстню, но тут уж ничего не поделаешь, пришлось быстро переориентироваться.       К счастью, незадачливую служанку не успело унести далеко. И ему не потребовалось тратить слишком много сил на то, чтобы своей магией найти её, схватить и вытащить на берег. И сделать это достаточно быстро для того, чтобы она даже не успела нахлебаться морской воды. А вот испугаться успела, и теперь, сидя на песке, оглашала побережье воплями даже более громким, чем её юная подопечная некоторое время назад. Но нет ничего странного в том, чтобы испугаться разверзшейся вокруг тебя тьме, и бесформенным, бестелесным щупальцам, которые из той тьмы появляются, хватают за руки и за ноги и куда-то тащат. Конечно, утонуть в море куда страшнее, но для неодарённых любая магия, даже направленная на их спасение, кажется непознаваемой угрозой, гораздо хуже смерти. И обладателей той самой магии, тем более имеющей столь жуткую, тёмную форму, в лучшем случае следует избегать. А в худшем… Что ж, на “худшее” эти две перепуганные женщины вряд ли решатся. А вот в том, что сегодня-завтра половина прислуги господина Роблера попросит расчёт, а оставшаяся половина потребует увеличения платы, Гиллеар ничуть не сомневался.       Он обернулся к Ринлии. Та сидела в полной прострации, смотря перед собой невидящим взглядом. Её нижняя губа отвисла, из правой ноздри вниз тянулась струйка крови, и девочка раскачивалась из стороны в сторону, словно пытаясь саму себя убаюкать. Не обращая внимания на крики перепуганной служанки, Гиллеар направился ко второй, которая уже отцепилась от спасительного куста, но подняться на ноги пока не смогла, и начал быстро и отрывисто, не давая шанса ей вставить хоть слово, говорить:       — Позаботьтесь о вашей госпоже. Отнесите в её покои, сделайте ей тёплую ванну, а после уложите в постель. Заварите те травы, которые я дал вам с утра, и капните в отвар пять капель вот этого, — он достал из внутреннего кармана флакончик и вложил его в руку перепуганной женщины, — и передайте на кухню, чтобы несколько дней юной госпоже готовили как горячечной больной. Только бульоны и жидкие каши. Ничего тяжёлого, и никаких сладостей. Я проведаю её вечером. И… успокойте вашу напарницу. Право слово, ничего страшного с ней не случилось.       С последней фразой он резко обернулся и направился к открытой террасе, уступами спускавшейся к морю от увитой плющём стены особняка. За девочку можно больше не беспокоиться. Да, она проваляется в постеле дней пять, да и некоторое время спустя будет оставаться вялой, как после сильной болезни, но опасность неконтролируемого, смертельного выброса ей более не будет угрожать. И ему хватит времени для того, чтобы научить девочку справляться с потоками силы, усмирять её или же наоборот, собирать и концентрировать. Вкладывать магию в различные предметы, создавая затейливые артефакты и зачарованные вещи, творить иллюзии, подчинять себе подвластные стихии и даже использовать магию в бою. На всё это уйдёт не один, и даже не два года. Как минимум пять, и это если девочка прекратит капризы и станет прилежной ученицей, в чём Гиллеар несколько сомневался. Он тяжело вздохнул. Он не испытывал от этих мыслей ровным счётом никакой радости, и непременно отказался бы, если бы господину Роблеру было к кому ещё обратиться. В виски назойливо ввинчивалась мысль, что сейчас он должен быть не здесь. И что совсем недавно, этим утром, он совершил чудовищную ошибку, которую ещё есть шанс исправить. Или не исправить, а только всё усложнить.       Ещё издали он заметил силуэт кого-то, кто сидел в плетёном кресле под полотняным тентом, растянутым над террасой для того, чтобы супруга господина Роблера и её гостьи могли пить чай на свежем воздухе не боясь того, что солнце попортит их нежную кожу. А подойдя ближе смог и разглядеть этого любопытствующего зрителя. Он бы не удивился, если бы родители Ринлии возжелали издали понаблюдать за успехами их дочери, но никак не думал, что и Мэг заинтересует подобное зрелище. Она расположилась в кресле, обмахиваясь веером и крутя в руке бокал с каким-то прохладительным напитком, а на столике перед ней стояла корзинка со свежими фруктами, запотевший кувшин и тарелочки со сладостями. Гиллеар едва заметным движением кивнул ей, сел на самый край террасы и снял правый сапог, чтобы вылить из него воду. Краем глаза он следил за тщетными потугами служанок поставить на ноги Ринлию и отвести её в особняк. Спустя несколько попыток они всё же сдались, подхватили безвольное тело под руки и потащили вверх по берегу, в противоположное крыло, где располагались покои юной госпожи.       — Выглядело эффектно, — прервала молчание Мэг.       Он не ответил, а Мэг, приложившись к своему бокалу, продолжила:       — И что, после этого её уже можно называть чародейкой?       — У неё сильный дар, но ей ещё учиться и учиться, — опустошив и второй сапог, Гиллеар попытался надеть его, но тут же негромко выругался, снял и начал трясти. Под ноги ему выпали осколки раздробленной ракушки.       — Чему учиться? Вот так играться с водичкой? А прок от этого какой-то есть?       По началу ему даже не хотелось отвечать на эту подколку, тем более зная, с каким если не пренебрежением, то скептичностью она относилась ко всему, связанному с магией. Что впрочем, для картийки весьма характерно. Там до сих пор проявление у ребёнка дара считалось происками нечистых сил и дурным предзнаменованием, да и самих чародеев не жаловали. Хорошо хоть в последние сто лет стало дурным тоном замуровывать юных одарённых в заброшенных выработках, дабы умилостивить духов из Подземного мира, в который по местным поверьям, ведут некоторые из самых глубоких шахт. Закончив с сапогами, он поднялся на ноги и потянулся к кувшину с прохладным лимонадом, но встретившись с насмешливым взглядом Мэг, не сдержал желания слегка её осадить:       — Моя обожаемая Мэг, смею напомнить тебе, что кровь в наших телах в некотором смысле тоже… Если не вода, то жидкость.       И это подействовало. Она повела плечами и поправила закрывавшую их шёлковую пелерину, словно бы на миг ей стало холодно, хотя конечно, в столь знойный день этого никак не могло произойти. Гиллеар плеснул в пустой бокал напиток и прополоскал рот, силясь избавиться от скрипевшего на зубах песка и разъедавшей язык морской соли. Провёл рукой по волосам, жёстким от пропитавшей их морской воды, и вытянул из-за шиворота ленту бурых водорослей.       — Тогда я ещё могу понять, почему ты с ней возишься, — ответила Мэг, отправляя в рот маленькое круглое пирожное, — И как скоро она сможет применять подобные… навыки? В грядущем они ой как пригодятся.       — Я не намерен втягивать в это ребёнка, — отрезал Гиллеар, — Предполагаю, что мне и без того хватит союзников. Что найдётся много тех, кто меня поддержит. Например, Карт.       — Карт поддержит победителей.       Он медленно обернулся и прошёлся взглядом по лицу Мэг, принявшим совершенно невозмутимое выражение, так, словно бы она всего лишь отдавала служанкам указания, что желает видеть на обеденном столе.       — Карт восставал не единожды… — начал было он, но Мэг тут же его перебила:       — И проигрывал столько же раз! И терял лучших своих представителей, самую горячую кровь, самые отчаянные головы. И я не намерена рисковать жизнью ни одного из своих соотечественников ради каких-то призрачных идей и воздушных замков!       Впрочем, она тут же поняла, что погорячилась, умолкла и поджала губы, и как будто в знак примирения протянула ему блюдце с пирожными. Гиллеар лишь удручённо покачал головой. Нет, он ни капли не сомневался в том, что Мэг никогда его не предаст и никоим образом не станет препятствовать его замыслам. Но и на её содействие, а также на содействие всего Карта, стоящего за её могучими плечами, рассчитывать не приходилось, хоть первое время он и надеялся на обратное. Нет, большинство из тех, кого Гиллеар мог считать возможными союзниками, так или иначе устраивало нынешнее положение вещей. Они с переменным успехом искали компромиссы, смирялись, приспосабливались, и в конце концов находили для себя более-менее приемлемые способы жить, подстроившись под окружающую их действительность, а не пытаясь её изменить. Большинство картийцев как-то умудрилось смирить свою гордость и довольствоваться статусом отсталой провинции, многие из чародеев неблагородного происхождения и вовсе покинули Тарсию в поисках лучшей доли, а таких, как он, выживших после подавления так называемого Оренского заговора, почти и не осталось. Корона постарались вырезать всех вплоть до малых детей и дальних родичей, а те, кто уцелел, и думать не смели о каком-либо сопротивлении. Судьба отца и всех его сподвижников служила неплохим назиданием и для них, и для всех остальных. И чем больше он об этом думал, тем более безнадёжными ему казалось собственное положение.       — Дорогой, я что-то в толк не возьму, — с деланно-отстранённым видом, словно речь шла о сущей безделице, которая ничуть её и не интересовала, спросила Мэг, — а где же эта твоя птичка? Она и к завтраку сегодня не спустилась, да и на обеде я её не видела. Я право слово думала застать её здесь, но что-то никак не могу найти. Или она до сих пор отсыпается после чересчур бурной ночи? Ты уж смотри, не заезди девочку, вон она какая тощенькая, в чём только дух держится.       Он промолчал. И намеревался уже покинуть террасу, дабы не продолжать этого разговора, не могущего привести ни к чему хорошему, когда Мэг ядовито добавила:       — Вот только не говори, что она вновь от тебя упорхнула!       Ясное дело, что догадаться об этом было проще простого, но Мэг могла хотя бы иногда сдерживать свой язык. Впрочем, не ему высказывать подобные претензии. Не в силах найти нужных слов, Гиллеар с тяжёлым вздохом опустился во второе кресло.       — Не мне тебя учить, дорогой, как с девицей обращаться так, чтоб она от тебя не сбегала. Но раз уж она у тебя такая неуравновешенная, мог бы и в покоях её запереть, чтобы глупостей не натворила.       — Её запрёшь, как же.       Мэг хмыкнула и захрустела очередным пирожным. Больше ни один звук не тревожил застывший воздух, ни одно движение, ни дыхания ветра, ни шелеста листвы, всё вокруг замерло, и даже солнце казалось приколоченным к небосводу добела раскалённым металлическим диском. Который будто бы и не собирался с него сходить, намереваясь спалить своими лучами всё живое, иссушить землю и выпарить воды Внутреннего моря. На такой жаре рубашка уже высохла, задубела от пропитавшей её соли, и теперь высокий ворот неприятно впивался в шею. Борясь с желанием его расстегнуть, что конечно он мог себе позволить лишь находясь в одиночестве, Гиллеар сцепил руки перед собой и потёр оставшийся на пальце след от долгого ношения перстня. Боковым зрением заметив, что Мэг внимательно следит за его действиями, он наконец произнёс:       — Я ей всё рассказал.       Тут уже Мэг не сразу нашлась, что ответить. И, судя по звуку, уронила веер, которым как раз обмахивалась. Но он и без её слов понимал, что ошибся. Конечно, ошибся, и теперь сам не знал, как всё исправить. Как объяснить, что его происхождение ровным счётом ничего не значит и ничего не меняет. Быть может, не стоило ей говорить. Может, хотя бы не сейчас. Но если не сейчас, то когда? Рано или поздно, она всё равно узнала бы, и не простила бы ему ни одного дня лжи. Да и он сам себе не простил бы.       — Забавно, что сыном свинопаса ты её устраивал больше, чем благородным господином. У женщин обычно всё наоборот.       Он не стал произносить избитую и пошлую фразу о том, что она не такая, как другие женщины. Хотя так оно и было, и не обязательно это следовало воспринимать как комплимент. Но безусловно, любая попытка найти вторую такую же обернулась бы грандиозным провалом.       — И что думаешь с этим делать? Я всё ещё предлагаю поймать и запереть в покоях.       — Я не собираюсь её ни к чему принуждать.       Впрочем, объяснять, почему именно, тоже не собирался. Он не посвящал Мэг в некоторые нюансы их взаимоотношений, справедливо полагая, что она того не оценит. И укорит его сильнее, чем он сам себя корил. Право слово, он бы многое отдал за то, чтобы их знакомство состоялось при иных обстоятельствах! Но при этом, вспоминая, какой именно впервые её увидел и какой она все эти месяцы представала перед мысленным взором, понимал, что в таком случае вряд ли бы даже заметил её, что уж говорить о какой-либо заинтересованности.       И правда, чем бы его могла привлечь промышлявшая воровством девица из самых низов, малорослая и несуразная, с цыплячьим тельцем, нечёсанными волосами и в грязных штанах; с кожей, испещренной следами тягостной жизни — уродливыми шрамами, синяками, мозолями и неровным загаром. Девица, которая каждым своим обломанным ногтем, каждым бранным словом, срывавшимся с обветренных губ, лишь подчёркивала своё происхождение и образ жизни. Девица, которую никто, даже в бреду и с закрытыми глазами не принял бы не то, что за аристократку, — даже за добропорядочную горожанку. И с которой Дэйра не могла его свести никаким иным способом.       И которая за неполных полгода изменилась так сильно, что с трудом удавалось узнать её в этой изящной, элегантной и самой что ни на есть благородной девушке. Которая держалась с достоинством, свойственным женщинам из родовитых семей, и могла поддержать светскую беседу, знала манеры, умела плавно двигаться, сдержанно себя вести и даже танцевать. Да, и причёсываться тоже научилась. И ещё пахла мёдом, солнцем и сладостью перезрелых персиков, а не дымом, потом и дорожной пылью. Но при всём при этом, при всех ошеломительных изменениях, умудрилась остаться собой, не утратив ни капли ей присущей искренности, смелости и очарования. И даже в образе аристократки, даже на роскошном балу среди напыщенных господ и госпожей, среди блеска позолоты, фальшивых улыбок и льстивых речей, в ней проскальзывали хищные черты. Эдакая грация куницы, пробравшейся в птичник.       И не стоило сомневаться, что при желании она влилась бы в любое, сколь угодно благородное и взыскательное общество, вплоть до самого дворца. Гиллеар невольно представил её среди помпезной роскоши Белькура и усмехнулся. Конечно, ей немного не хватает лоска, но это поправимо. Ей определённо стоит заняться риторикой, отточить речь и заострить манеры. Освоить искусство острот и колкостей, к которому у неё и без того есть склонность. Пополнить арсенал многозначительных взглядов из-под полуопущенных ресниц и прикрытых веерами улыбок, за которыми при нужном угле зрения проступают острые клыки, и научиться говорить двусмысленно и с подтекстом, именно так, как принято в насквозь прогнивших дворцовых стенах. В которых эта куница передушила бы всех глупо кудахчущих кур.       Нет, конечно, не куница. Ласточка. Хищная ласточка со стальным клювиком и остро заточенными коготками.       Эти мысли грызли его особенно сильно, и в первую очередь потому, что все те долгие месяцы, прошедшие с их последней встречи, он… сомневался. И думал о том, что их союз невозможен не столько потому, что девица видеть его не желает, а потому, что сам он не видит этой возможности. Что их жизни разделяет пропасть слишком глубокая, и он не мог придумать, как ту пропасть преодолеть. Как представить её сподвижникам и не сгореть от стыда? Как ввести её в то общество, членом которого он является по праву, как научить манерам, как слепить из уличной воровки благородную госпожу? Особенно если она будет этому всячески противиться, а в этом Гиллеар ничуть не сомневался. Или что, трусливо прятать её в поместье, скрывать от чужих глаз, боясь позора, и её саму попрекать тем, кем она является. И непременно сносить от неё такие же попрёки. А потом, спустя годы, окончательно разочароваться.       А оказалось, что она сама, без его помощи со всем справилась. И теперь Владыка наказывал его за проявленное малодушие.       — Ей кажется, что моё происхождение делает невозможным… — медленно начал он, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово, но нужного так и не нашёл, умолк и ненадолго закрыл лицо ладонями, словно пытался унять нестерпимую головную боль. Мэг благоразумно не стала его перебивать, и душную тишину летнего дня нарушал лишь шорох её веера. Спустя некоторое время он продолжил:       — И что в случае нашего успеха я предпочту ей какую-нибудь благородную девицу с длиннющей родословной и влиятельным папашей. Как будто мне есть дело до других.       — Ну так она права, дорогой.       Слова хлестнули его по лицу, Гиллеар вздрогнул, обернулся и упёрся взглядом в лицо Мэг, хранившее всё то же невозмутимое выражение.       — А что ты на меня так смотришь? — спросила она, слегка прищурив глаза и наклонив голову на бок, — Неужто не думал, что если преуспеешь, станешь одним из самых завидных холостяков в государстве? Какое бы… место в итоге ни занял.       Но он и правда не думал. И даже не представлял, как сложится его жизнь после. После того, как все его замыслы увенчаются успехом. И не искал для себя какой-либо выгоды, не присматривал местечко поближе к трону, и уж тем более не планировал сам на тот трон взгромоздиться. Ему бы хватило вернуть себе то, что у него отняли. Земли, принадлежавшие его семье, и дом, в котором он вырос. Особняк с огромной библиотекой, уютными комнатами, в каждой из которых зимой жарко пылал камин, и длинными коридорами, по которым они с Глорианой любили бегать наперегонки. Озеро, где летом гнездятся лебеди, а зимой встаёт прозрачный лёд, и где они катались на коньках, и запускали кораблики, которые для них мастерил любивший плотницкое дело конюх. Конюшни и поля, где его учили ездить верхом, росшие вокруг вековые еловые леса и сизые очертания гор, выступающие из тумана. И теперь знал, с кем хочет туда вернуться.       — Послушай, милый мой, — перебила его мысли Мэг, — Даже сейчас среди благородных господ достаточно тех, кто помнит твоего отца и помнит, как много он совершил. И что расцвет королевства во времена правления Огиделия II был заслугой в первую очередь господина Гиддеона. И пусть после смерти короля они его и не поддержали…       — Что стоило ему и моей матери головы, я напомню тебе, и не буду напоминать, чем обернулось для меня и моей сестры.       Мэг будто и не заметила этой его ремарки и как ни в чём ни бывало продолжила:       — Но многие из них сейчас поддержат его чудесным образом избежавшего смерти сына. Или ты думаешь, что все они довольны нынешним положением вещей? Налоги растут, фермеры бунтуют, а вся казна идёт на поддержание роскоши в Белькуре и на эти бесконечные балы и праздники, которые там устраивают. Я знаю многих знатных господ, кто, имея собственные покои во дворце и право круглогодично там находится, ищет всяческие лазейки, лишь бы этого не делать. Чтобы в том числе не разориться. Госпожа, живущая в каком-нибудь захолустье, вполне может обойтись десятком платьев, а во дворце будет обязана едва ли не каждый день появляться в новом наряде!       — Зато модистки и портные в Виллакорне наверняка в золоте купаются.       — Скажешь тоже. С теми-то податями, которые обязаны платить все неблагородные, едва концы с концами сводят! Но не будем отвлекаться. За тобой пойдут многие, дорогой. Но не забывай, что все, кто это сделает, будут рассчитывать на собственную выгоду. Место поближе к трону. Должность посолидней. Земли побогаче. А самые верные сторонники получатся из тех, у кого на выданье есть молоденькие дочки. Понимаешь?       Гиллеар скривился от одной мысли об этих торговцах дочерьми и ответил:       — Пусть не надеются. Я возьму её в жёны прежде, чем… — но договорить не успел.       — Чтобы вскоре найти её хладное тело? — парировала Мэг, — Ты что же, и правда думаешь, что хоть кого-то устроит безродная сельская девчонка в роли супруги одного из первых лиц государства? Да к ней выстроится очередь из наёмных убийц длиннее, чем к тебе очередь из невест. И ты никак её от того не сможешь защитить! — последнее она добавила ровно в тот момент, когда Гиллеар хотел сказать, что сможет её защитить от любых опасностей.       Больше всего ему хотелось ответить, что это не так. Что она ошибается, что говорит какие-то злобные глупости, не имеющие никакого отношения к действительности. Возразить, убедить в том, что она не права, найти тому достаточно доводов и объяснить, что всё совсем не так. Но слова Мэг, пусть резкие и даже жестокие, отрезвили его, словно выплеснутая в лицо ледяная вода. И раз уж он сам раздумывал и сомневался в том, подходящей ли парой для него будет дочка калантийский фермеров, убитых во время войны, проданная в Гильдию Воров и ставшая там уличной воровкой… То что будут думать о ней другие? Гиллеар крепко зажмурился, пытаясь прогнать некоторые из самых горьких мыслей и горестных картин, вставших перед внутренним взором, потёр виски и спросил:       — И что же ты предлагаешь?       — Ты правда хочешь, чтобы я сказала?       Он лишь покачал головой. Он не хотел. Потому что вряд ли Мэг могла предложить хоть что-то хорошее. Впрочем, она всё равно молчать не стала:       — Что я тебе предлагаю? Ничего сложного. Держать её подле себя. Любить, ценить, заботиться, защищать, и все вот эти глупости, которые влюблённые мужики хотят со своими зазнобами творить. Кормить досыта, в конце концов, чтобы её ветром не сдувало. Устроить ей вольготную, спокойную жизнь, наряжать в платья, как куклу, увешивать драгоценностями, сдувать пылинки и носить на руках, да хоть пятки целовать, или ещё какие места. Но не жениться. А после того, как всё это… завершится, выбрать себе самую выгодную невесту.       — И тем самым втоптать в грязь сразу двух женщин?       — Как будто в том есть что новое, — равнодушно ответила Мэг и захрустела очередным пирожным, — Да у каждого первого благородного господина кроме законной жены имеется парочка незаконных и ещё с десяток любовниц.       — Даже интересно, обожаемая моя, чья роль тебе понравилась бы больше — обманутой жены или любовницы?       — Меня более всего устраивает роль вдовы. Но сейчас речь не обо мне, а об этой твоей девочке.       — Нет, — отрезал Гиллеар и встал так резко, что кресло, на котором он сидел, пошатнулось и чуть не упало. Сделал пару шагов вперёд, к краю террасы, и из последних сил сдерживая ярость в голосе, продолжил: — Об этом и речи быть не может. То, что ты предлагаешь, низко, подло и бесчестно. И не называй её так. Ей это не по душе.       — У-у-у, как тебя проняло-то, а… Рассуждаешь ровно как мой сынок, а ведь ему всего двенадцать лет! Одним словом, мужики! Вечно у вас мозги то в яйца, то в сердце утекают, а в голове-то совсем не держатся.       Он промолчал, чтобы не усугублять ситуацию. И без того Мэг наговорила достаточно для того, чтобы отбить желание хоть что-то ей отвечать, тем более отвечать вежливо. Хоть ему и хотелось. И не столько ответить, а что-то сделать, как-то оспорить все эти отвратительные слова, назвать их ложью, найти им если не опровержение, то хотя бы какой-то иной путь, иной способ выйти из этой, как оказалось тупиковой ситуации. Он чувствовал в себе одновременно и зудящую потребность что-то, ну хоть что-то сделать, причём прямо сейчас, и отвратительное бессилие. Но всё, что он мог сейчас делать, это устало смотреть на застывший перед глазами пейзаж, на пожелтевшую траву и чахлый, погибающий от зноя кустарник, покрывавший спуск к морю, на саму водную гладь, которая будто съеживалась и задыхалась под безжалостно царившим над ней солнцем. Под его жестокими лучами все краски мира полиняли и выгорели, словно их присыпало песком, даже небо вместо ярко-голубого приобрело блёклый, запылённый цвет. Ничто не нарушало тишину, кроме редких и каких-то страдальческих криков чаек, как будто они отчаянно звали на помощь. Конечно, вряд ли им нужна была помощь, но в этот миг Гиллеар и себе помочь не мог, не то, что кому-то ещё.       За спиной жалобно заскрипело плетёное кресло, и его ножки с визгом проехались по деревянному настилу террасы. Послышалось шарканье подошв и шелест юбок, и ему на плечо легла ладонь Мэг.       — Вот что я тебе скажу, дорогой, и в этот раз скажу честно, как на духу, — примирительным голосом начала она, — Ещё не началось ничто такое, что нельзя остановить. Не перейдён тот рубеж, из-за которого не будет возврата. Никто ничего не знает, и никто не вовлечён так, чтобы не мог выйти без ущерба. Так что брось ты все эти глупости, лови пичугу твою непоседливую, пока она далеко не упорхнула и крылышки свои нигде не пообламывала, и не теряя времени улетай с ней как можно дальше от Тарсии. Куда угодно, куда только ходят корабли. В Мибию или в Сак-Атарию, а лучше всего в Серенгар. Ты чародей и сможешь обеспечить вам достойную жизнь. Говорят, мибийские халифы и сак-атарийские шейхи осыпают золотом своих придворных чародеев, какого бы происхождения те ни были. А в Серенгаре давно уже смотрят не столько на длину родословной, сколько на тяжесть кошельков. А мы тут… Как-нибудь да проживём.       Как бы подкрепляя свои слова, Мэг похлопала его по спине. Он промолчал. Предложенное казалось трусливым бегством, но лишь на первый взгляд. По крайней мере там он сможет её защитить. И от этой паскудной Гильдии, и от всех тех опасностей, которые из-за него могли бы ей грозить. И он даже представил себе виллу из песчаника где-нибудь в мибийском оазисе, с плоской крышей, мозаичными узорами на стенах, резными колоннами и растущими вокруг пальмами, с выложенными глазурованной плиткой внутренними двориками и с квадратными бассейнами посреди них. И пожалуй, ей бы пошли свободные одеяния из многослойного белого шёлка, плетёные сандалии с плоской подошвой, золотые браслеты и головные уборы с вуалями. И ей, всю сознательную жизнь прожившей здесь, на этом знойном побережье, под жестоким палящим солнцем, может быть там и понравится. Сам он, конечно, будет изнывать от жары, духоты и ветра, неизменно несущего из пустыни крохотные, невидимые глазу песчинки, но ему придётся привыкнуть, и ради её покоя и безопасности он готов на это пойти.       Гиллеар усмехнулся собственным мыслям и покачал головой. Нет, это не лучшее решение. В мибийских песках не приживутся яблони. Да и он не слишком желал служить местным властителям и исполнять их капризы, рискуя в один день впасть в немилость и лишиться головы.       Быть может, им и впрямь стоило бы взойти на борт какого-нибудь галеона, пересечь океан и причалить к далёким берегам Серенгара. Ему местный более суровый климат пришёлся бы по нраву, и там он смог бы найти для себя место, и обеспечить им безбедную жизнь. Альна ведь предлагала, ещё несколько лет назад, вскоре после того, как он осмелился отправить ей первое письмо, она предлагала ему всё бросить и отправиться в Серенгар. И Мэг права, там давно уже не так и придирчивы к происхождению, и любой способный чародей, или талантливый изобретатель, или хваткий делец, или человек искусства мог при желании и сколотить себе состояние, и завоевать уважение местного общества. Прадед самой Альны был, между прочим, самым простым рыбаком, а меж тем её отец сейчас один из самых видных серенгарских политиков и бывший посол в Тарсии. Гиллеар даже помнил его, смутно, но помнил, и помнил Альну ещё маленькой девочкой с ореолом пушистых кудряшек вокруг кукольного детского личика. И его родители, и родители Альны большую часть времени проводили в Виллакорне, при дворце тогда ещё здравствующего короля Огиделия II, и девочку часто и надолго привозили в их особняк, чтобы ей не было скучно на чужой земле, и она быстро влилась в их с Глорианой компанию. Воспоминания об их детских играх, обо всех проделках, за которые они получали выговоры от нянюшек ужалили его в самое сердце, он стиснул зубы и покачал головой.       — Нет, Мэг, — ответил он, — Для меня этот рубеж уже миновал. Из-за меня погибла Альна. Я не смогу просто забыть об этом и сделать вид, что ничего не происходило. Я втянул её, невольно вынудил пересечь Великий океан, хоть и не знал, чем для неё то путешествие окончится. Её смерть не должна быть напрасной. И…       Он ненадолго умолк и даже прокашлялся, пытаясь прогнать что-то, сдавливавшее горло и мешавшее говорить. И добавил:       — И кроме того, если мир в том виде, в котором он есть сейчас, не позволит мне назвать любимую женщину своей супругой и провести с ней всю жизнь до самого конца, без необходимости бежать куда-то и скрываться на чужбине — значит, я обязан этот мир изменить.       Стоявшая за спиной Мэг шумно вздохнула, ещё раз коснулась его плеча, но всего на миг, и тут же отстранилась. Он не стал оборачиваться, всё так же безучастно наблюдая за морем.       — На этом, милый, я тебя пожалуй оставлю, — сказала она и, судя по звукам, сделала ещё один глубокий глоток лимонада, — Тебе есть над чем поразмыслить. А мне пора собирать вещи.       — Так скоро возвращаешься в Карт?       — Отчего же. Я еду в Белькур. Мне полагается прибыть ко дворцу до дня Единения Небесного.       Вот тут он всё же обернулся и посмотрел ей в глаза, правда, лицо Мэг хранило всё то же невозмутимое выражение.       — Король желает видеть тебя на празднике? — спросил Гиллеар.       — Король желает выдать меня замуж, — фыркнула она и хлопнула по ладони сложенным веером.       — А что, в крепости Мертенай закончились пустые камеры? Кому же он уготовил столь жестокое наказание?       — Не ёрничай, дорогой.       С этими словами она развернулась и проследовала к раздвижным дверям, ведущим в особняк. Гиллеар проводил взглядом её широкую спину и сквозь зубы выругался. Конечно, они привыкли подшучивать над тем, что мужья Мэг долго не живут, но если отбросить шутки, то её положению не позавидуешь. Пусть самая богатая, и самая влиятельная в Карте, но всё же женщина, и тем более вдова, управляющая своими владениями от имени малолетнего сына. Разумеется, корона надеялась так или иначе подчинить себе своенравную княгиню, прибрать к рукам её земли и все богатства, содержащиеся в недрах тех земель. И что может быть проще, чем так или иначе принудить её к браку с каким-нибудь своим ставленником? А после заключения того брака сама Мэг перестанет представлять для короны какую-либо ценность, особенно если права опеки над сыном перейдут новоявленному супругу.       Ей нельзя ехать в Белькур. Это ничем хорошим не закончится. Поганый дворец, раскинувшийся в предместьях Виллакорна, представлялся ему гнездом самых отвратительных тварей, гораздо хуже тех, что церковники любят приписать к обитателям Подземного мира. Зловонной опухолью, гноящейся язвой на теле страны, которую Гиллеар бы вырезал с огромным удовольствием. Местом, которое запускает свои гнусные щупальца в каждого, кто пересечёт его пределы. Отвратительным местом, в которое Мэг не стоило соваться. Но, зная её независимый характер, Гиллеар не рассчитывал на то, что она прислушается к его опасениям. Да и открыто бросать вызов короне и заявлять о своём неповиновении было в данный момент преждевременно.       Ему уже давно стоило последовать за Мэг и укрыться в прохладных мраморных недрах особняка от зноя, но всё же он не спешил уходить. Вместо этого Гиллеар со вздохом опустился обратно в кресло, расстегнул наконец две верхние пуговицы на вороте, наощупь нашёл тонкую серебряную цепочку на шее, вытащил её из-под рубашки и снял через голову. Раскрыл ладонь и уставился на лежавший на ней гемагик. Тёмно-багровый, почти чёрный по краям, в самой сердцевине он пульсировал алым, как будто частичка сердца билась у него в руках. Хотя в каком-то смысле именно так оно и было.       Гиллеар провёл по камню большим пальцем и сосредоточил на нём своё внимание. Ритм пульсации стал громче, будто бы проникая в его тело и вступая в резонанс с собственным сердцебиением. Он не почувствовал ни страха, ни боли, ничего такого. Возможно, лёгкую тревогу. Волнение, или даже предвкушение, какое человек испытывает в начале путешествия к чему-то неизведанному. Да, она требовала за ней не следить, но разве это слежка? Он всего лишь хочет убедиться в том, что с ней не случилось ничего плохого. Что она в безопасности. Что даже если она примет решение никогда в жизни более с ним не встречаться, её жизни ничто не угрожает.       Он резко развернул ладонь, гемагик скатился с неё и повис на тонкой цепочке, намотанной на пальцы. Он мог в любой момент с точностью до дюйма узнать, где она сейчас, но всё же медлил. В конце концов, она взрослая женщина, могущая принимать собственные, правильные решения. Правильные хотя бы для неё самой. И он не имел намерений как-либо влиять на эти решения. Он не хотел ни к чему её принуждать. Не имел на это никакого права. Но разве не имел права хотя бы узнать, где она и куда направляется? И пусть она вновь бежала от него как от огня, пусть приняла решение более никогда его не видеть, он имел право это знать. Гиллеар обещал себе, давал неисчислимое количество клятв, что ничего не будет делать, что не последует за ней, — куда угодно, хоть на край земли, — что не будет никак на неё давить и примет любой её выбор. И в конце концов справится со своим желанием уберечь её от любых опасностей и самолично решать все её проблемы. Но побороть желание узнать, где она находится и куда следует всё же не мог.       Он прищурился, сужая углы обзора и сосредотачиваясь на алых всполохах в глубине камня. Пальцем крепче прижал его к ладони, а второй рукой усилил контакт с резонатором на запястье. Окружающий мир отступил на второй план, по нитям опутывавшей гемагик серебряной проволоки пробежали искры. От проходящих по телу мощных магических потоков заныли зубы и импульсы тягучей боли прошлись по всем его меткам, как будто на миг они стали живыми существами, опутавшим его клубком змей, и все вместе зашевелились.       Зато теперь Гиллеар знал, где она. И куда направляется. Нет, конечно, последнего он не знал и не мог знать, никакая магия на такое не была способна, но что-то ему подсказывало, что есть только один правильный ответ. Что-то такое, что никогда не ошибалось.       Где-то на Старом Тракте, в предместьях Портамера. Едет на север, скорее всего в экипаже. В Белькур. Во дворец.