Глава I. В Белькур

      Она давно об этом думала. Скорее, даже мечтала. Причём так часто, что уже сроднилась, срослась с этой мечтой так сильно, словно она уже сбылась. Пусть в будущем, но сбылась. И знала эту мечту наизусть. Она будто бы ничего и не придумывала, а всего лишь раз за разом восстанавливала в мыслях эту картину, такую яркую и подробную, словно та была гравюрой, оттиском того, что обязательно произойдёт.       Правда, не проходило ни дня, чтобы Мия не представляла себе этот миг. Миг, когда она покинет Портамер. Засыпая на своей не слишком-то удобной, сколоченной из старых ящиков кровати в комнатёнке под худой крышей, и накрывшись ветхим одеялом с заплатками, Мия позволяла себе мечтать. Позволяла себе прочувствовать этот момент, когда она раз и навсегда распрощается с Гильдией, соберет свои скудные пожитки в седельную сумку, наберёт в бурдюк свежей воды и накинет на плечи шерстяной плащ, заседлает коня и выедет на Старый Тракт. И, не оборачиваясь, направится навстречу новой жизни. Веки её смеживались, и перед внутренним взором мелькали яркие картины её вожделенного пути. Крашеные в бело-оранжевый цвет столбы, отмеряющие расстояние до столицы, расположившиеся на обочине передвижные прилавки, с которых фермеры и торговцы продавали инжир и медовые груши, крендельки с кунжутом и булочки с корицей, пирожки с солёным творогом и куриными потрошками, молодое вино и леденцы на палочках. Шумные, битком набитые общие залы постоялых дворов, где она будет пить пиво и слушать байки других путешественников. Ярмарки на городских площадях, тихие деревеньки, пшеничные поля, тянущиеся до самого горизонта, заливные луга, на которых пасутся коровы, и все те улицы, дороги и тропки, по которым пройдёт её путь. Потихоньку образы смешивались, сливались в одно размытое пятно, как крутящаяся перед глазами ярмарочная карусель, и Мия неизменно засыпала в тот самый миг, когда видела перед собой деревенский домик, прячущийся за цветущими яблонями, в котором обязательно закончится это путешествие.       Но она и подумать никогда не могла, что выедет из Портамера в роскошной карете, украшенной резьбой и позолотой, с застеклёнными окнами, забранными бархатными занавесями с золотыми шнурами, с мягкими подушками, которые можно было подложить под поясницу и таким плавным ходом, будто они не по Старому Тракту ехали, а плыли по облакам. Что в эту карету запрягут четвёрку белых каругианских лошадей с шёлковыми гривами, лебедиными шеями, плюмажами и богато украшенной сбруей, что следом за каретой поедет неповоротливый грузовой экипаж, доверху забитый сундуками с платьями, туфлями, шляпками, украшениями, духами и прочим барахлом, стоящим несколько состояний, и что кроме кучеров их будет сопровождать шестёрка стражников в мундирах, с саблями у пояса и чарострелами в кобурах. И что сама Мия отправится в это путешествие не в привычных ей много раз штопаной рубахе, заношенных штанах, сапогах со сбитыми носами и в покрывающем голову плаще, а в пусть и на серенгарский манер скромном, но элегантном и без всякого сомнения дорогом дорожном платье, туфельках из мягкой замши, шёлковых перчатках и в шляпке с вуалью.       Она сдержанно вздохнула, отгоняя эти мысли, и немного отодвинула шторку, чтобы выглянуть наружу и посмотреть, где они сейчас едут.       — Благородной госпоже не следуют выставлять себя напоказ, — с сидения напротив гаркнула её спутница.       Мия отдёрнула руку от окна и чинно сложила ладони на коленях. Но не удержалась от того, чтобы метнуть в эту женщину гневный взгляд, к счастью надёжно скрытый плотной вуалью и полумраком, царившем в экипаже. Сопровождавшая её женщина за короткое время пути уже успела надоесть, как натёртая сапогом мозоль. Неопределённого возраста, с бесформенной фигурой под строгим тёмно-коричневым платьем, с редкими, мышиного цвета волосами, зализанными в гульку, и неприметным лицом, хранившем на себе печать недовольства и презрения ко всему окружающему. И к ней в первую очередь, в этом Мия ничуть не сомневалась. Спутница каждым взглядом, каждым жестом, каждым изгибом малокровных губ выражала своё отношение к их вынужденному соседству. И не особо стеснялась облекать его в слова. Приставленная к ней самим господином Ровентием и призванная играть роль личной камеристки знатной серенгарки Альны ваан Доорен, эта женщина единственная из всех сопровождающих знала, кто под личиной той серенгарки скрывается. И пользовалась каждой возможностью об этом напомнить.       — Благородной госпоже не следует так сидеть, — проворчала она, когда для удобства Мия немного сползла по сидению и откинулась на подушки.       Мия ругнулась про себя, но тут же выпрямилась и села ровно. Они только выехали из Портамера, а впереди лежал десяток дней пути, если не больше, которые что же, ей все придётся провести сидя так, словно она палку проглотила? От одной мысли о таком заныла поясница, и она в который раз подумала, что с радостью променяла бы обманчиво удобные сидения экипажа на простое лошадиное седло.       — Благородной госпоже не следует хмуриться и губы кусать, — как будто в ответ на эти мысли сказала спутница, которую, кстати, звали Флея. Имя пусть и выдавало её низкое происхождение, но казалось красивым и даже изящным, и ничуть не соотносилось с её невзрачной внешностью.       Мия уже хотела огрызнуться, например уточнить, а не следует ли благородной госпоже воткнуть в горло дерзкой служанке костяную ручку веера, но всё же сдержалась. Склоки ни к чему хорошему не приведут, им ещё не один день ехать вместе, хоть Мия с гораздо большим удовольствием разделила бы экипаж с гремучей гадюкой, чем с этой женщиной. Так что она проглотила коловшую язык дерзость, и вежливым, но достаточно холодным тоном спросила:       — И чем же благородной госпоже следует заниматься, чтобы скоротать время в дороге?       Спутница её не то, что словом, даже взглядом не удостоила, а вместо того извлекла из лежащего рядом саквояжа несколько увесистых томов и протянула их Мие. Она взглянула на тиснёные надписи на кожаных переплётах и ответила:       — Предположу, что благородным госпожам уже известны основы этикета, история и…       — Благородным госпожам, возможно, — перебила её спутница, — а вот грязным выскочкам, которых вчера из нужника вытащили да в шелка нарядили, вряд ли.       Чтобы ничего на это не сказать, Мия закусила щёку, а чтобы не вырвать из рук и не запустить в морду этой мерзкой женщине увесистые книжные тома — сцепить пальцы до боли в суставах. То, что эта Флея с самого начала её невзлюбила, для Мии секретом не было. И невзлюбила возможно за то, что столь ответственное задание доверили не ей, явно не один десяток лет верно служившей господину Ровентию, а какой-то “грязной выскочке”. И теперь эта выскочка сидит тут на мягких подушках, в дорогом платье и в шляпке с вуалью, изображает знатную серенгарку, а несчастная Флея вынуждена ещё и ей прислуживать! Конечно это ничуть её не радовало, и без всякого сомнения она желала отыграться за подобное унижение.       — Спасибо, — вежливо ответила Мия и взяла предложенные ей книги, — грязные выскочки из нужника обычно грамоте не обучены, но я с удовольствием прочту все эти труды от корки до корки.       Спутница цокнула языком, но ничего не сказала, раскрыла веер и принялась им обмахиваться. Мия положила книги на сидение, а одну раскрыла на коленях. Всё же следовало вести себя сдержанней, говорить вежливо, и ничем эту Флею не провоцировать. В том числе потому, что Мие слишком многое нужно было от неё скрывать.       Ей совсем не дали времени перед отъездом. Не позволили даже сбегать в разрушенную лавку Лаккии и забрать всякие воровские штучки и удобную одежду. Разрешили лишь посетить уборную в особняке господина Вагаллиса, чтобы привести себя в порядок, смыть с лица кровь и грязь, причесать волосы и переодеться в подобающее платье. К счастью, ей разрешили сделать это самой, так что никто не обнаружил ни зашитого в панталоны амулета, ни кровавого камня вместе с фамильным перстнем предателей в её волосах. И для них она даже смогла подобрать более надёжное место, пока переодевалась. К платью ей дали и шляпку с плотной вуалью, так что Мия, делая вид, что занята своим туалетом, подпорола остриём шпильки тулью с внутренней стороны и там спрятала свои сокровища. Для амулета там, правда, места не нашлось, и его ребристая оправа до сих пор прижималась к нежной коже с внутренней стороны бедра. И в этом и состояла главная проблема. Ведь вечером, когда Флея, как и положено любой личной прислуге знатной госпожи, будет помогать ей переоблачаться для отхода ко сну, она всенепременно его увидит. И срочно нужно что-то придумать, чтобы этого не допустить.       — Я приложу все усилия к тому, чтобы ничем себя не выдать, и никак не опозорить, — смиренным голосом произнесла Мия, сложив ладони на раскрытых страницах, — И буду признательна вам за любую помощь. Вы ведь, вне всякого сомнения, так опытны и так много знаете.       Спутница пробурчала что-то невразумительное и быстрее замахала веером, но Мия не сомневалась, что лесть, пусть и столь грубая, пришлась ей по вкусу. Она негромко вздохнула, перелистнула страницу и добавила:       — К несчастью, для чтения тут слишком темно.       В этот раз перечить Флея не стала и сама потянулась раскрыть шторы. Экипаж тут же наполнился ярким солнечным светом, так что на миг даже пришлось зажмуриться. Когда глаза привыкли, Мия украдкой бросила взгляд за окно.       Они не так давно выехали из города, и в мареве над горизонтом ещё можно было угадать его очертания. Но для этого потребовалось бы открыть окно и высунуться из него, чего разумеется не следовало делать благородной госпоже. Впрочем, Мия поймала себя на мысли, что не слишком-то хочет ещё раз, пусть и в последний, смотреть на Портамер. За долгие годы жизни в нём город опостылел до невозможности, и она была бы рада тому, что больше не увидит его узких мощёных улочек, черепичных крыш, убогости трущоб у верфей и роскоши Верхнего города. Была бы рада тому, что более никогда не окажется в этом гнилом месте. Если бы только не сжимавшая нутро тревога, что место, куда она направляется, окажется много хуже. Стоявший в конце её пути дворец виделся клеткой на морском дне, полной хищных зубастых рыб и диковинных чудищ, охочих до человеческой крови, а ведь она сама, по собственной воле туда направлялась! Причём одна, без всякого плана, без оружия, даже самой простенькой отмычки — и той при себе не имела!       Чтобы как-то отвлечься, Мия попыталась сосредоточиться на книге, повествующей об истории королевской династии, но это не удалось. Строчки перед глазами плясали и от движения экипажа, и от терзавшего её волнения. Дурные мысли заставляли ёрзать, словно сидение под задом вместо шёлка было обито ежиной шкурой. И Мия то и дело поглядывала в окно, что, впрочем, ничуть не успокаивало.       На обочинах Старого Тракта было малолюдно, как никогда. Невыносимая жара прогнала с них всех торговцев, не желавших разменять немного серебра на солнечный удар или разрыв сердца. И без того чахлые, пропылённые деревья совсем скрючились, потеряв часть листвы, а та, что осталась на ветвях — высохла и пожелтела. Трава без всякого покоса на корню превратилась в сено, из окружавших пейзажей вымылся почти весь зелёный цвет, и даже пшеничные поля, мимо которых они проезжали, не убереглись от засухи. Вместо пышных золотых колосьев виднелись чахлые, больше похожие на солому стебли. А кое-где пшеница и вовсе полегла, обнажив растрескавшуюся землю. К сопровождавшим её всю дорогу запахам пота, перегретой древесины и пыли иногда примешивался и тревожный запах дыма. Где-то далеко горели леса. За годы жизни в Портамере Мия привыкла к жаркому лету, но это казалось другим, будто бы злым, если не жестоким. Быть может, люди чем-то прогневали Солейн, и теперь богиня солнца вознамерилась изничтожить их и испепелить всю землю лучами своей пылающей короны?       Изредка они разминались с другими путниками — по большей части почтовыми курьерами на взмыленных лошадях с выпученными от жары и усталости глазами или угрюмыми фермерами с почти чёрными от загара лицами, и с соломенными шляпами на головах. Глядя на них можно было только порадоваться, что сама Мия едет не верхом и не в открытой телеге. Крыша экипажа оберегала от солнечных лучей, да и сами стены, выкрашенные в светло-кремовый цвет, не сильно нагревались, а под крышей располагались ряды прорезей, сквозь которые внутрь поступал свежий воздух, — настолько, насколько он мог быть свежим по такой жаре. Но всё равно внутри было жарко и душно, и сквозь эти самые прорези вместе с воздухом проникала и пыль, и оседала на платье и на липкой от пота коже.       Кони шли медленным шагом, на таком солнцепёке кучер не решался пустить их рысью, да и на быстрый шаг им не хватало сил. А вскоре и вовсе вся процессия остановилась. Мия оторвалась от книги, чтобы узнать, в чём дело, спутница приоткрыла задвижку на передней стенке кареты, перекинулась парой слов с кучером, а потом задёрнула все шторки на окнах и вылезла наружу, так ни слова и не сказав. Но по обрывкам услышанного стало понятно, что кучер остановился у колодца напоить лошадей. Мия привстала, чтобы проследовать за Флеей, но дверца экипажа хлопнула прямо у неё перед носом.       Мия обиженно фыркнула. Она бы и сама была не прочь размять ноги и затёкшую спину, перекинуться парой фраз с другими путниками, а то и сделать глоток ключевой воды, такой холодной, что от неё ломило зубы. Но благородным госпожам, скоре всего, такого тоже делать не следовало. Так что она вернулась на сидение и чинно сложила руки на коленях.       Снаружи заскрипел колодезный ворот и загремело ведро. А следом послышались недовольные голоса и забористая ругань. Мия отодвинула шторку и выглянула, попутно припав ухом к стенке экипажа. И впереди, под жидкой тенью платана увидела сложенный из неровных камней колодец с деревянным оголовком, кучера и стражников, обступивших его со всех сторон. Казалось бы, к чему кучеру помощь аж всех шестерых, что ж он, сам с ведром не справится, но стражники набирать воду не помогали, к колодцу стояли спиной, двое из них вытащили сабли из ножен и угрожающе ими помахивали, а один даже схватился за чарострел. А их полукругом обступила толпа путников, — усталых, если не сказать измождённых. Тряпьё, в которое они были одеты, стояло колом от пропитавшего её пота и дорожной пыли, головы одних покрывали криво сплетёные соломенные шляпы, других — какие-то обмотки, кто-то пародией на зонтик держал над собой лист увядшего лопуха.       — А ну разошлись! — крикнул стражник.       — Сами пшли отсюдава! — ответил рослый путник с дубиной в руке.       — И так воды мало!       — Людям не хватат, а ты скотине! — вторили ему товарищи.       — Шли б на постоялый двор, — пробасил ещё один, толстый, краснолицый, без остановки обтиравшей рукавом рубахи лоб и шею, по которым текли ручьи пота.       — А сам что туда не пойдёшь? — рявкнул кучер, налегая на колодезный ворот.       — Так там за монеты.       — Благородным где хошь нальют, а нам по одному колодцу на два десятка столбов!       — И в тех воды на донышке, — процедил ещё один, как видно самый смелый из всей компании, и рванулся к стражнику. Попытался отобрать саблю, но лишь получил рукоятью по уху, завыл и рухнул на землю. Над упавшим телом взметнулись клубы пыли.       — А ну расступились, голодранцы! — выкрикнул стражник с чарострелом и для острастки пальнул в воздух.       Испуганно заржали кони, с ветвей платана с криками вспорхнули птицы. Толпа раскатившимся сухим горохом рассыпалась по сторонам, кому-то отдавили ногу, толстяк и вовсе повалился на обочину и заплакал неожиданно тонким, детским голосом. Кучер размотал верёвку и понёс лошадям полное ведро. Вода в нём плескалась от борта к борту, капли летели во все стороны, за кучером по земле тянулась цепочка тёмных пятен. Мужик с дубиной с досады шаркнул ногой, словно пнул что-то невидимое и выругался. Ещё один, пошатываясь, отвернулся от колодца и пошёл вдоль дороги. Когда он поравнялся с экипажем, Мия пересеклась с ним взглядом. Среднего возраста, с тёмным лицом и двумя глубокими морщинами, расскевшими впалые щёки, с неровной щетиной, покрасневшими глазами и с кровавыми корками вместо губ, он с трудом стоял на ногах и выглядел так, словно только что вылез из могилы или же наоборот, в неё и направлялся. Рубаха на нём болталась как на пугале, бурого цвета штаны свисали лохмотьями, обнажая тощие кривые голени и почерневшие от долгой ходьбы босиком ступни, кожа на которых, Мия в том была готова поклясться, задубела похлеще любой воловьей, которая обычно шла на сапоги.       Мужик остановился, неотрывно глядя на Мию. Что-то сказал, но она не расслышала, что именно. Ещё несколько мужиков подняли головы и посмотрели на неё. Послышался глухой ропот, слова в котором все смешались, и различить удалось только что-то о “благородных сучках с сучонками”. Валявшийся на обочине толстяк взметнул руку в неприличном жесте, а кто-то даже подобрал камень и теперь задумчиво его рассматривал. А мужик-полутруп так и стоял, не сводя с неё взгляда, и Мия под этим взглядом замерла, закаменела и как будто перестала дышать. Никто и никогда, ни разу в жизни, не смотрел на неё с такой ненавистью. В животе у неё затрепетал страх, а во рту пересохло сильнее, чем от любой жажды.       Стражник, заметивший, на кого обратилось внимание толпы, вновь шуганул их, рубанув по воздуху саблей. Мужики заворчали и нехотя расступились, но в их лицах Мия не увидела ни капли испуга. Лишь тупую и какую-то обречённую злобу. Она сглотнула ставшую кислой слюну и с трудом нашла в себе силы для того, чтобы задёрнуть шторку. И что есть мочи вжалась в сидение экипажа, впилась пальцами в обивку сидения, готовясь сопротивляться обезумевшей толпе, которая вот-вот распахнет дверцу и потащит её наружу.       Вскоре дверь и впрямь открылась. Но вместо жаждущих крови “благородной сучки” внутрь залезла Флея. Раздался свист кучера и щелчок хлыста, экипаж качнуло и они тронулись. Их провожали крики и проклятья, но никто не бросил камня, не попытался сбросить кучера или и вовсе перевернуть экипаж. Мия попыталась расслабиться, но мышцы так задеревенели от напряжения, что теперь её било дрожью, как после купания в зимнем море. Возможно, заметив это, или то, какая Мия стала бледная, Флея протянула ей заткнутый пробкой небольшой кувшин. Не особо раздумывая, Мия открыла его и сделала глоток, пытаясь запить кислый привкус страха, поселившийся на языке. Вода оказалась тёплой, подслащённой и с лёгким привкусом мяты. Мия тут же поперхнулась так, что выпитое чудом не пошло носом. И горько усмехнулась. Разумеется, пить из попутного колодца благородной госпоже тоже не полагалось.       И ей стало так обидно, так тошно, что Мия едва удержалась от того, чтобы не запустить кувшином этой Флее прямо в голову и не выпрыгнуть из экипажа прямо на ходу. Она ведь не такая! Она не избалованная девица, не надменная благородная госпожа, и вовсе никакая не серенгарская вдова, которой теперь вынуждена притворяться! Её место там, под палящим солнцем, среди этих людей на обочине, а не в роскошной карете, не в особняке и уж тем более не во дворце!       Конечно, она не была слишком уж высокого мнения о подобном мужичье. И предпочитала избегать таких компаний, дабы не слишком рисковать собой. Но в конце концов, эти страждущие путники не сильно отличались от матросов, которым она продавала табак в порту, или от гильдийских парней, там же промышлявших, от жителей трущоб, работников верфей или от публики в самых непрезентабельных трактирах, в которых ей доводилось бывать. Да даже тогда, чуть менее года назад, когда она по жаре, пусть и не такой жестокой, как нынешняя, ехала к окаянному замку, несколько раз ей приходилось останавливаться у колодцев и делить черпак воды с такими же оборванцами. И сейчас, ехала бы она верхом и в привычной одежде, с кинжалом за голенищем и чарострелом в кобуре, эти мужики ничего плохого ей бы не сделали, захоти она напиться. Да, на неё бы сально смотрели и отпускали непристойные шуточки, а ещё ворчали бы, что девке положено дома сидеть, похлёбку варить да детишек нянчить, а не на большой дороге приключения на задницу искать. А какой-нибудь воняющий козлом дед с пожелтевшей бородой и одним, последним, гордо торчащим изо рта зубом обязательно бы прошамкал, что раньше было лучше, что в его времена бабы своё место знали, а не то, что нонеча. Кто-то из тех, что помоложе, непременно ущипнул бы её за грудь или шлёпнул по заднице, а самый дерзкий предложил бы уединиться в ближайших кустах.       Но ей позволили бы приложиться к черпаку с ключевой водой, без всякого сахара на такой жаре казавшейся слаще мёда, поделились свежими сплетнями и отнеслись бы к ней, как к равной. К той, кто знает, как тяжела жизнь, кто с ними одну и ту же лямку тянет. А теперь эти люди смотрели на неё так, как смотрит загнанная в угол крыса, которой ничего не остаётся, кроме как рискнуть всем и прыгнуть на обидчика, чтобы либо загрызть его, либо умереть. И если бы не стражники, её бы за ноги выволокли из экипажа и такое сотворили, что даже хоронить нечего было бы.       Впрочем, ей всё равно ничего не оставалось, кроме как проглотить все свои возмущения, принять скучающий вид и притвориться, что ей интересно содержимое книги. Дорога потянулась дальше, за окном поплыли однообразные пейзажи всех оттенков жёлтых и коричневых цветов под неизменно голубым, без единого изъяна небом. А через некоторое время экипаж свернул с дороги и почти сразу остановилось. Солнце висело ещё высоко, жара только расходилась, и с их остановки у колодца вряд ли прошло больше пары часов, хотя для запертой в экипаже с неприятной спутницей Мии они показались вечностью.       — Заночуем здесь, — неизменно недовольным тоном сказала Флея и распахнула дверь.       — Но мы так мало проехали. Таким темпом на дорогу понадобится не меньше луны, — недоумённо ответила Мия.       — Именно так. Или госпожа желает прибыть во дворец с подбитым глазом?       Мия вспыхнула, как будто только сейчас вспомнив о том, в каком состоянии её лицо. Впрочем, ей дали баночку мази, которая приятно охлаждала кожу и снимала боль, так что немудрено было забыть о пунцовом синяке, расползшемся по щеке. Которым, конечно же, благородной госпоже также не следовало обзаводиться. Мия поправила вуаль, чтобы та надёжно всё закрывала, подобрала юбки и спустилась на утоптанную площадку рядом с особняком, который вряд ли кто в здравом уме назвал бы постоялым двором. Хотя именно им он и был, — но только для самой взыскательной, богатой и, без всякого сомнения, благородной публики.       Флея решительно направилась в сторону портика с колоннами белого мрамора. Мия с минуту постояла, рассматривая окружавшую её роскошь. Вдоль мощеных дорожек цвели розовые кусты, на каменных клумбах — фиалки, шалфей и звездоглазки, а вверх по светлым стенам особняка полз дикий виноград. Кучер распрягал измотанных, тяжело дышащих лошадей, а двое стражников доставали из грузового отсека дорожные сундуки. Подул ветерок, но ничуть не освежающий, скорее похожий на жаркое дыхание из-за приоткрытой печной заслонки, и Мия поспешила вслед за Флеей, чтобы скрыться от зноя за каменными стенами.       Просторный светлый холл пустовал, лишь у дверей стояло двое лакеев, а в дальней части за стойкой Флея договаривалась с распорядителем о комнатах, ужине, стойлах для лошадей и о том, какой из сундуков госпожи следует занести в её покои. Распорядитель угодливо улыбался, кивал и всем своим видом выражал, каким невиданным счастьем для них станет принять столь важных гостей. Мия огляделась и присела на стоявший у стены диванчик. Здесь и впрямь царила приятная прохлада, а окружавшая роскошь казалась более сдержанной, не тем аляпистым нагромождением позолоты и хрусталя, как в особняке Вагана, от которой в глазах рябит.       Рассматривая пастораль с очаровательными пастушками над стойкой распорядителя, Мия невольно вспоминала все свои прошлые путешествия по Старому Тракту. Иногда, проезжая мимо, она смотрела на такие вот роскошные здания, но и помыслить не могла, что однажды ей доведётся провести в таком ночь. Ведь тогда она могла себе позволить лишь захудалые трактиры и непрезентабельные постоялые дворы, где дозволялось останавливаться путникам низкого происхождения, и где не драли втридорога за ночёвку, с крохотными комнатушками, с набитыми соломой тюфяками и с шумными общими залами, где стоял тяжёлый дух скверной еды, перегара и нечистоплотных мужчин, а местные шлюхи ходили между столами и без стеснения предлагали себя гостям. Впрочем, вот этого добра везде было в достатке, и Мия не сомневалась, что и в этих мраморных стенах водились торговки своим телом, но, конечно, под стать интерьерам.       — И совершенно непонятно, что же теперь делать с этими заговорщиками!       — Казнить?       Голоса прозвучали у Мии прямо за спиной, и она чуть не подпрыгнула, но всё же смогла сдержать свой испуг. Немного повернула голову и скосила взгляд, надеясь, что вуаль хорошо его скрывает. Оказалось, что стена за диванчиком была не сплошной, а тонкой деревянной, скорее похожей на ширму, с затейливыми прорезями, складывающимися в цветочный орнамент. Рассмотреть за ней ничего не удалось бы, но вот слышимости она не мешала.       — Казнить — оно конечно верно, — произнёс первый из говоривших мужчин, голосом резким, похожим на остро заточенный клинок, — Да только в том заговоре половина Портамера замаралась. Что же прикажете теперь, всем головы рубить?       — А как же вы ещё предлагаете обращаться с теми, кто возжелал свергнуть нашего славного короля? — ответил ему второй, говоривший медленнее, тише и с различимой одышкой. И даже не глядя в их сторону, Мия готова была поставить на то, что первый мужчина — худой, если не сказать тощий, и скорее всего высокий, а второй — тучный коротышка, шею которого кроме жабо украшало и несколько подбородков.       — Кого, может, и казнить, — ответил собеседник, — и обозначить главными зачинщиками и предателями. И сделать это так, чтобы все видели, как корона с такими расправляется. Кого — сурово покарать, лишить части земель и состояний, и застращать так, чтобы и головы не смели поднять. А кого и вовсе простить — разумеется, тоже не бесплатно.       — И что же теперь, простить того же господина Абрахама? — взвился толстяк и от возмущения зашёлся лающим кашлем.       — Его-то как раз прощать нельзя ни в коем случае. При всём его богатстве, всех этих землях, рудниках, алмазных приисках…       — Доле в портамерских верфях.       — Вот именно. Нет-нет, вот уж кто, а господин Абрахам, как и вся его семья, заслуживают скорейшей смерти. Кроме младшей дочери, разумеется, которая все те богатства и унаследует.       — И которой тотчас подберут подходящего жениха?       — Всенепременно. Поговаривают, что господин Ровентий намерен женить на девчонке своего старшего сына.       — И тем самым прибрать к рукам её наследство, — ворчливо и как будто обиженно произнёс толстяк и, судя по звукам, приложился к бокалу с вином.       — Господину Ровентию подобное не впервой, — издевательским тоном ответил его собеседник.       От услышанного Мия поёжилась, вспоминая и несчастную девицу Аврелию, игравшую роль разменной монеты в этих играх благородных господ, и судьбу бедняжки Глорианы, на которую намекал невидимый ей говоривший. К самому же господину Абрахаму, по собственной глупости влезшему в заговор, она ни капли сочувствия не испытывала. Хотя в Портамере его многие уважали, в том числе и рабочие с верфей и принадлежавших ему мануфактур, на которых платили прилично, не принуждая спину гнуть от рассвета до полуночи за плошку еды и затёртый медяк. Да и сам он слыл щедрым благотворителем, жертвовашим золото на постройку домов призрения и прочие дланеугодные дела.       — Будем надеяться, что господин Ровентий навёдет порядок в новообретённых владениях. Между нами говоря, господин Абрахам дельцом был никудышным, работников своих в узде держать не мог, да и золото на всякую ерунду тратил. Даже велел выстроить лечебницу для мужичья с верфей и школу для их сопляков, и разрешал ими пользоваться без всякой за то оплаты. Редкостная расточительность, и ради чего? Удивительно, как только до сих пор не разорился.       Слова прозвучали как будто в ответ на мысли Мии, и она скривила губы в горькой усмешке, на счастье всё также надёжно скрытой под вуалью. Ясно дело, что благородные господа смотрели на подобную деятельность по-иному, и вполне возможно, считали любое милосердие глупостью и транжирством. И могли радоваться тому, что гораздо более расчётливый господин Ровентий положит этому конец и, как они выразились, станет держать работников в узде. Как те узды выглядели, Мия догадывалась, и знала, в каких потогонных условиях трудятся люди на мануфактурах у самых прижимистых владельцев. Вплоть до того, что с некоторых едва ли не каждый день выносили по трупу. С другой стороны между господином Ровентием и всеми этими богатствами, которым он хотел завладеть порседством брака его сына с девицей Аврелией, стояла та простая данность, что господин Абрахам пока вовсе и не мёртв. Более того, даже и не схвачен. Мия сама, собственными глазами видела, как сверкали пятки благородного господина, когда он удирал с побоища, которым обернулась свадьба его дочери. И сейчас, наверно, он вместе с сыном где-то прятался или пытался незамеченным покинуть Портамер. Хоть бы его так и не поймали! И тогда бы все планы господина Ровентия пошли бы прахом.       — Господин Ровентий и без того неприлично богат, — тем временем заметил толстяк.       — А станет ещё богаче, — возразил ему собеседник, — Золота ведь много не бывает. А с его устремлениями… Господина Ровентия ведь не столько богатства интересуют. Ходят слухи, что младшим сыновьям он прочит в жены маленьких принцесс, дочерей его высочества господина Орингеля.              — Мог бы для наследника и получше невесту подобрать, а не дочурку изменника, — от Мии не укрылась затаённая в голосе обида, — Вот мы, к примеру, верны короне, и ни в чём возмутительном не замараны.       — И ваша верность недооценена, любезный господин, — как будто слегка заискивающе ответил собеседник, и его резкий голос стал тише и мягче, — Но ведь причины того заговора понятны… И в некотором роде даже закономерны.       — Неужели, мэтр?       Заслышав это обращение, Мия вскинула взгляд под вуалью. Вот только очередного поганого чародея ей не хватало!       — Конечно, — продолжил тот самый чародей, — ведь у короля так и нет наследника.       — Есть принцесса Орделия.       — Которая вряд ли доживёт до детородного возраста.       — Брат его величества, — продолжил перечислять толстяк, и Мия бы не удивилась, если бы он по одному загибал свои пухлые пальцы, наверняка все до одного унизанные золотыми перстнями.       — Всё никак не может зачать сына, — вновь парировал чародей, — Так что, хоть я ничуть и не поддерживаю изменников… Но могу понять тех, кто видел в молодом господине Викантии наилучший из возможных вариантов.       Мужчины замолчали, и судя по звукам, — стуку каблуков по паркету, плеску и стуку стекла по дереву, — подошедший лакей подлил им вина в бокалы. Безымянный чародей осушил свой бокал с тем звуком, который обычно сопровождает питие отменного напитка, и почти что мечтательно добавил:       — Вот если бы у его величества появился сын…       Толстяк в ответ на это пренебрежительно хмыкнул и, слегка понизив голос, ответил:       — Вряд ли это произойдёт. Ходят слухи, что семя его давно неспособно зачать, хоть он и ещё не стар.       — Ох уж эти слухи.       — И даже если бы ребёнок таки появился, — продолжал толстяк, — Пока вырастет, пока возмужает... Если не умрёт во младенчестве, и не окажется таким же, как принцесса Орделия.       — Согласен, вышло бы досадно. Но представьте, друг мой, если бы оказалось, что сын у его величества уже есть. Мало того, если бы он оказался не сопливым болезненным младенцем, а вполне взрослым, крепким и красивым юношей… Лет эдак восемнадцати.       — Бастард? — толстяк буквально выплюнул это преисполненное презрением слово.       — А если и бастард, то что с того? Его величество несомненно узаконит юношу и назначит наследником, как только узнает о его существовании и получит доказательство своего отцовства. Доказательство несомненное, которое любой чародей подтвердит. Представьте, друг мой, какие потрясающие перспективы это откроет не только перед самим юношей, но и перед его супругой… И тем более семьёй этой самой супруги.       — Госпожа изволит спать? — как видно, не первый раз обратилась к Мие её спутница.       Она вздрогнула, пробормотала невнятные слова извинения и поднялась. Флея цокнула языком и без лишних слов развернулась. Мия направилась за ней. Оставалось радоваться, что вуаль надёжно скрывает не только синяк, но и румянец, выступивший на щеках. Разговор знатных господ она постаралась выбросить из головы.       Лакей проводил к комнатам на втором этаже. Двое стражников шли следом и тащили дорожный сундук, и по команде занесли его в покои. Мия зашла следом и мельком оглядела обстановку, мало чем отличавшуюся от обстановки гостевых покоев в особняке благородного и к тому же безмерно богатого господина. Флея откинула крышку сундука и начала по-хозяйски в нём копаться, но Мия тронула её за плечо и негромко сказала:       — Благодарю вас за помощь, далее я сама со всем справлюсь. Отдохните, дорога была столь утомительной.       Флея так и замерла с белым ночным платьем в руках. Повернула голову и с привычным презрением возразила:       — Я обязана помогать вам с туалетом, приёмом ванны, причёской и прочим.       — Набрать ванну мне поможет служанка, не сомневаюсь, что в столь респектабельном заведении они имеются. А вымыться, прибрать волосы и одеться я, как и любая другая выскочка из низов, смогу сама.       Последнего, возможно, говорить не стоило, но Мия не удержалась. Чтобы как-то сгладить свои слова, могущие показаться дерзкими, она учтиво опустила голову и приняла самый смиренный вид из возможных.       Впрочем, её дерзость осталась незамеченной, а вот всё остальное сработало именно там, как Мия и планировала. Спутница смерила её всё тем же презрительным взглядом, но как будто слегка смягчилась. Бросила платье на крышку сундука, и с гордо поднятой головой, как самая что ни на есть знатная дама, проследовала к отделённому ширмой закутку, где стояла медная ванна. Мия просеменила за ней. Флея указала ей на рычаг с мраморной ручкой, и потянула его на себя. Из торчащей из стены бронзовой трубы потекла воды. Мия сняла перчатки и подставила руку под струю. Тёплая.       — Набрать ванну вы и сами сможете, — сказала Флея, и вновь окинула Мию колючим взглядом, в котором не читалось ни капли желания уступать этой выскочке… Впрочем, как и ей прислуживать.       Спутница огляделась по сторонам и, убедившись в том, что в покоях они остались одни, подняла край вуали и сказала:       — Этого никто не должен видеть, — сказала она и коснулась пальцами кровоподтёка на скуле.       — Вуаль его надёжно скрывает, — ответила Мия, — к тому же скоро он сойдёт, так что по прибытию во дворец я смогу подобрать для себя пару личных служанок, чтобы не слишком вас утруждать.       — А эти мерзкие шрамы, о которых я наслышана? Мне всё равно придётся вам прислуживать, чтобы их никто не заметил.       Выбор слов окончательно дал понять, что самой Флее идея избежать унизительного услужения грязной выскочке приятна более, чем она показывает. И очевидно, она хотела, чтобы её уговорили. Мия потупилась, изображая крайнюю степень стеснения, сцепила пальцы перед собой и сказала:       — Я найду для слуг приемлемое объяснение. Замужние женщины, бывает, хранят на своих телах многие свидетельства того, о чём не принято говорить в приличном обществе, — с этими словами она обхватила себя за плечи, шмыгнула носом, как бы репетируя то небольшое представление, которое намерена разыграть перед служанками, и, пустив в голос побольше горечи, произнесла: — Тем более вдовы, которые горюют по своим мужьям так сильно, что сразу после окончания траура стремятся уплыть за полмира.       Флея цокнула языком и как будто в попытке погасить собственное раздражение, отошла к выходящему на цветущий сад окну. Мия ни капли не сомневалась, что она уже согласна, но пока не готова облечь согласие в слова. Чтобы не тратить на разглагольствования больше времени, чем они стоили, Мия подошла к спутнице, легко коснулась её локтя и решилась на последний аргумент:       — Ужель вы и впрямь желаете мне прислуживать? С вашим опытом и положением, скорее уж мне пристало вам служить.       И этого хватило. Флея быстро развернулась, стряхнула её руку и направилась к дверям. Взявшись за ручку, она обернулась и бросила:       — Я распоряжусь, чтобы вам принесли ужин, госпожа, — выговаривая последнее слово она чуть не сплюнула, но более никаких колкостей себе не позволила.       Дверь закрылась. Мия шумно выдохнула, подскочила к ней и защелкнула щеколду. Но через минуту вновь открыла и выглянула наружу. Флеи нигде не было видно, скорее всего удалилась в соседние покои, а возле двери по стойке смирно стоял один из стражников. Мия захлопнула дверь. Сбегать она и не планировала.       Но никакой радости от того, что ей удалось отделаться от навязчивого внимания спутницы, не испытала, равно как и никакого успокоения. Тревога только усиливалась, копошилась в животе и стягивала горло железным обручем. Кожа под плотной тканью платья неистово чесалась, и Мия чувстовала каждый шовчик, впивающийся в тело, каждую тесёмку на нижнем белье, каждую пуговку и каждую петельку. Тулья шляпки пережимала виски, и сама она казалась скорее железным рыцарским шлемом. Мия сняла её и бросила на кресло. Затем ослабила высокий ворот и шнуровку платья, но облегчения не испытала. Хотелось не только из платья, из собственной кожи выпрыгнуть.       Она поймала себя на том, что мечется по роскошным покоям как дикий зверь, которого посадили в клетку. В попытке успокоиться присела на край широкой кровати, но тут же подскочила, как ужаленная. Любое действие, любая мысль лишь усиливали беспокойство, и Мия ощущала себя как человек, готовящийся к самоубийственном поступку. Как если бы она стояла на краю обрыва и вот-вот должна была с него прыгнуть.       Когда-то давно, в детстве, ещё в приюте, она вместе с другими ребятами бегала в одно место далеко за верфями, где каменный берег дыбился над морем, как хребет испуганной кошки, и вглубь моря уходили уступчатые утёсы, на которые так легко можно было взобраться. Внизу располагалась тихая бухта, достаточно глубокая для того, чтобы, прыгнув с одного из утёсов, не расшибить голову, да и дно там было песчаным, так что никто не боялся переломать хребет об камни.       Мия помнила, как замирала на самом краю и смотрела вниз, на лазурную воду, такую тихую и прозрачную, что удавалось различить созданный волнами узор на донном песке, и поджимала пальцы на ногах, как будто цепляясь ими за щербатые камни утёса. Глаза слепило полуденным летним солнцем, над головой кричали чайки, а за спиной другие ребятишки, — одни подзуживали прыгать быстрее, другие дразнились, третьи сыпали оскорблениями и обещали пнуть или схватить за руки и за ноги и сбросить вниз. На самом деле, так никто и никогда не делал, и каждый прыгал сам, и каждому давали столько времени, сколько требовалось для того, чтобы решиться на прыжок. Были ребята, которые ни разу так и не решились прыгнуть. Мия прыгала. Всегда. Но всякий раз испытывала то же самое чувство, что и сейчас — волнующий ужас, который рассыпался мурашками по спине и щекотал живот изнутри. Он чем-то напоминал запах разложения, такой же сладкий и жуткий одновременно. А когда она пересиливала себя и прыгала, когда от секундного ощущения полёта сердце выпрыгивало из груди и застревало в горле, этот ужас сменялся неудержимым восторгом и уверенностью, что ей всё в мире по плечу. И что с ней никогда не случится ничего плохого, и каким бы высоким ни был утёс, она ни в коем случае не разобьётся.       И она искренне в это верила, пока один из мальчиков не нашёл-таки своей башкой камень на дне той бухты. Когда его тело вытащили на берег, оказалось, что шея его вывернулась под неестественным углом, а на голове зияла жуткого вида рана. А ведь этот мальчишка, имени которого Мия не помнила, а может никогда и не знала, тоже до самого конца был уверен, что ничего плохого с ним не случится.       Пока она меряла шагами комнату и погружалась во все эти тревожные мысли, ванна наполнилась. После утомительной поездки в душном экипаже смыть с себя пыль и пот казалось бы лучшим завершением дня, но и это облегчения не принесло. Тёплая вода не помогала расслабиться, и сидя в ней Мия раз за разом вспоминала сцену у колодца. Те путники готовы были драться за ведро воды, а на эту ванну пошло вёдер двадцать, не меньше. От этих мыслей выворачивало наизнанку, и сама вода скорее казалась кислотой, разъедавшей кожу, но Мия всё же взяла себя в руки, и вымыла волосы куском ароматного, пахнущего лавандой и жасмином мыла. После чего наскоро обтёрлась полотенцем и облачилась в то самое ночное платье, которое достала Флея, накинув поверх него халат из расписного шёлка. Амулет она надела на шею, под платье, как можно ближе к коже, и сжимая бронзовые завитки его оправы, пообещала, — не то себе, не то самому амулету, не то кому-то ещё, — что сделает что угодно, но никогда с ним более не распрощается и ни на миг не снимет. Чего бы ей это ни стоило.       Когда солнце ужа начало клониться к горизонту, ей подали ужин, но Мия ничего не смогла съесть. Она лишь сидела перед накрытым столом, рассматривая предложенные блюда. Их было так много, больше, чем могла бы съесть любая женщина, да даже княгиня Мэгдари и та вряд ли осилила бы и половину, что уж говорить о Мие. Да и всем разложенным перед ней деликатесам она предпочла бы плошку супа и ломоть хлеба. Ну, может ещё кружку пива попросила бы, и всё. А сейчас стол буквально ломился от обилия яств.       Тут были и всевозможные закуски — паштеты на хрустящих гренках, фаршированные артишоки, гусиная печень с черносливом, жареные в меду креветки, сыры и ломтики копчёного окорока. Несколько салатов, прозрачный куриный бульон и густой сливочный суп, карэ ягнёнка с травами и перепёлки с чесноком, и ещё с десяток блюд, названия которых она не знала. Фрукты, сладости, два графина с вином, три — с лимонадом и соками, и ещё один — с чистой водой. И вне всякого сомнения, если бы госпожа пожелала ещё пяток таких графинов, ей без промедления их подали бы, а она могла бы сделать с ними что угодно. Хоть выпить, хоть в ночной горшок вылить, хоть в лицо угодливым молчаливым служанкам, сервировавшим стол.       Обхватив себя за плечи, Мия следила за тем, как по запотевшему боку графина одна за другой стекают капельки воды. А потом не выдержала, схватила первую попавшуюся тарелку и запустила ею в угол. Тонкий фарфор возмущённо звякнул и разлетелся на осколки, по полу раскатились шарики из козьего сыра с зеленью и орехами. Легче от того не стало. Мия уже примерилась к тарелке с креветками, но вовремя себя одёрнула. Да хоть все покои разгроми, ей никто и слова не скажет, ну может кроме Флеи. А вот служанкам работы прибавится.       Кусая губы и шепча себе под нос ругательства, Мия собрала все осколки. К еде она так и не притронулась, а чтобы чем-то себя занять и заглушить тревогу, грызущую нутро, решила разобрать сундук. Подтащила его к кровати и стала по одной доставать вещи и раскладывать их на покрывале. Ещё два дорожных и одно ночное платья, стопка чулков и нижнего белья, чепчик и убранные в полотняные мешочки туфли, щётка для волос, зеркальце, шкатулка с драгоценностями и коробочка с косметикой, и ещё множество вещей, каждая из которых кричала о богатстве и положении своей владелицы.       В одном из потайных кармашков лежал круглый медальон, который Мия захлопнула сразу же, как открыла — смотреть в глаза мальчику лет пяти, миниатюра которого хранилась в медальоне, ей совсем не хотелось. Рядом нашлось и несколько кошелей с монетами — серебряными и золотыми. Последние Мия высыпала на цветастое покрывало и стала пересчитывать. Она перебирала монетки, пересыпала их из руки в руку, водила пальцами по тонкой гравировке, изображавшей королевский профиль на одной стороне и карту Тарсии на другой. А потом так расхохоталась, что из глаз слёзы брызнули. Чуть более трёх сотен. Ровнёхонько та сумма, что требовалась на выкуп, и ещё бы на много лет безбедной жизни где-нибудь в глуши хватило бы. Но её нынешнее положение выкупа под собой не подразумевало.       Кроме тарсийских золотых хранилось тут и с десяток серенгарских, много более ценных, шедших по курсу где-то один к пяти. Рассматривая их, Мия вспомнила про десять сундуков серенгарского золота, которые Альна ваан Доорен привезла с собой. Судя по тем обрывкам из разговора господина Ровентия с его подручным, всё это золото отправится в королевскую казну. Везли его, разумеется, другим экипажем. Зато именно здесь хранились сопроводительные документы, в которых либо сама Альна, либо кто-то из её прислужников скрупулёзно переписал содержимое тех сундуков вплоть до последней монетки. Сумма оказалась такой, что осмыслить её и не получалось, и уж тем более придумать, на что её можно было пустить. Да на это серенгарское золото не только на покупку Портамера — на всю Тарсию хватило бы.       Перебрав содержимое сундука, Мия сложила его обратно, и с досады громко хлопнула крышкой. У знатной серенгарки не водилось ничего такого, что могло бы ей пригодиться. Разве что те шпильки с острыми кончиками, которыми ей закалывала волосы Булочка. И которые при должной сноровке можно было использовать как отмычки. Но более ничего, ни удобной одежды и обуви, ни оружия, что уж говорить о более сложных воровских штучках. Ей срочно нужно разжиться хоть чем-то, хотя бы самым плохоньким кинжалом и неброским платьем простолюдинки, а в идеале, — бриджами, рубахой и удобными сапогами.       Тем временем закат уже догорел, в покоях стремительно темнело, но зажигать свечи не хотелось. Наоборот, хотелось спрятаться в этой тьме, залезть в какой-нибудь неприметный угол, сесть, подтянув к себе колени, сжать в комок и желательно совсем исчезнуть. Мия забралась на постель с ногами. Сквозь тонкую ткань ночного платья сжала амулет, пытаясь хоть в нём найти успокоение. Взгляд её блуждал по комнате, и то и дело задерживался на черневшей на кресле шляпке. А мысли блуждали вокруг содержимого той шляпки. Мия старалась от них отмахнуться, старалась смотреть на что угодно ещё, но это плохо получалось. В конце концов, устав бороться с самой собой, она на цыпочках подошла к креслу и вытащила из своего тайника гемагик. И подошла с ним к окну.       Она распахнула окно, и в лицо пахнуло тёплым воздухом, пахнущим цветами и перегретой почвой. Нахмурилась и так сильно сжала камень в руке, что тут же ойкнула от боли, когда фигурная проволока впилась в кожу. Раскрыла ладонь. В сгущавшихся сумерках гемагик казался непроглядно-чёрным пятном на её ладони. Как портал в Подземный мир. Нет, скорее ключ к нему. По спине пробежала волна мурашек.       Мия неловко выставила руку в окно. Порыв выбросить проклятущий камень неуклонно стихал, уступая место желанию сию же секунду им воспользоваться. Последнее казалось столь унизительным. Да и что ему сказать? Что она маленькая, глупенькая девочка, именно такая, какой ему видится? И что она приняла поспешное решение и тут же сама испугалась? А теперь хочет, чтобы её спасли от возможных последствий этого решения? Какая омерзительная слабость.       У неё горели уши. Рука дрогнула, но выбрасывать камень Мия всё же не стала.       Быть может, было что-то такое, что и впрямь стоило ему передать? Быть может, имелась какая-то веская причина, могущая оправдать подобную слабость?       Она попятилась, отходя вглубь комнаты. Коснулась камня и прижала его к ладони большим пальцем. Казалось ли ей или в нём и правда ощущалось чужое сердцебиение? Более глубокое и размеренное, по сравнению с которым собственное сердце казалось трепещущей в клетке из рёбер птичкой. Мия сглотнула. Ладони у неё стали такими липкими от выступившего пота, что можно было не бояться выронить камень и не наматывать цепочку на пальцы. Мия крепко сжала гемагик и то ли сказала, то ли вообразила, как говорит:       Гиллеар?       В голове тут же стало глухо и пусто, словно она погрузилась глубоко под воду, или заткнула уши ватой, а сердце наоборот успокоилось, стало биться тише и глубже, вступая в резонанс с чужим сердцебиением. Тьма вокруг как-то смазалась, как в тот миг, когда теряешь сознание, но Мия не успела испугаться, как услышала его голос:       Ласточка?       Разумеется, не услышала, потому что звучал он лишь в её голове. Скорее осознала, или даже ощутила. Такой бархатистый и глубокий, и звучавший так интимно, как если бы Гиллеар стоял за спиной и шептал ей на ушко, обдавая шею горячим дыханием. У Мии ослабели ноги.       Ответь мне, Ласточка. Просто подумай, что хочешь сказать, и я услышу.       Голос, казалось, не столько звучал, сколько заполнял всю голову, и оттуда разливался по телу, густой и тягучий, как расплавленный мёд. Правда, ответить Мия ничего не могла. Она пыталась, но каждая попытка подумать хоть что-то осмысленное неизменно проваливалась. Мысли порхали в голове стайкой растревоженных птичек, бились об свод черепа, но ни одну не удавалось ухватить за крыло.       Разве такое возможно? Как такая магия вообще может существовать? И что же, благодаря ей он так легко может забраться Мие в голову? Или даже читать мысли, выведывать всё самое сокровенное, что-то такое, чего она сама о себе не знает? Или как-то на неё влиять, что ещё хуже? Зря она не выбросила поганый камень, но может именно сейчас и нужно это сделать?       Ласточка, не молчи. Где ты сейчас?       Клочки мыслей метались в голове, но Мия стиснула зубы, ещё сильнее сжала кулаки, так что ногти впились в ладони, и с трудом смогла сформировать из этих обрывков ответ:       Это неважно.       Она на знала, достаточно ли этого, и не нужно ли сделать что-то ещё, чтобы он услышал, но Гиллеар ответил сразу же, развеяв эти сомнения:       Ты в порядке? Со всем справилась? Эта твоя Гильдия тебе ничего дурного не сделала?       Мия только зажмурилась и помотала головой. Хоть и догадывалась, что её жестов он не увидит и вряд ли почувствует. Но по-другому ответить просто не получалось. Мысли рассыпались в голове, и ей никак не удавалось собирать их даже в самые простые слова, уши всё сильнее закладывало, отсекая любые звуки снаружи, а тьма вокруг клубилась, шевелилась и походила скорее на течение бурной реки. Перед глазами расплывались цветные пятна, то и дело мерцали вспышки, как звёздочки в ночи, голова шла кругом и Мие показалось, что сейчас её стошнит.       Сосредоточься на чём-нибудь, Ласточка. Найди какой-то предмет и смотри на него, не сводя взгляда. Так тебе станет легче.       Медленно поворачивая голову, как будто двигаясь в толще воды, Мия осмотрела комнату, почти неразличимую за плавающими перед глазами пятнами, и остановилась на прямоугольнике окна, за которым на кобальтово-синем небе одна за другой загорались звёзды. Из последних сил сосредоточилась на нём, а более всего — на выстроенных в ряд четырёх ярких звёздочках, которые служили поясом созвездию Посланника, как раз поднимавшегося над горизонтом. И когда всё остальное, кроме этих четырёх звёзд, отступило на второй план, ей действительно стало легче. Тошнота и головокружение пропали, и мысли перестали рассыпаться в голове, так что даже получилось соединить их в слова:       Вы вне подозрений. Я сочинила для Гильдии правдоподобную историю. А теперь еду в Белькур.       Скажи, если делаешь это против воли.       И пусть мысленная связь не передавал интонации, Мия не сильно сомневалась в том, каким именно тоном он мог бы это сказать. И как в этот момент изменилось его лицо, как потемнели и без того тёмные глаза, углубилась морщинка меж бровей, и проявились желваки на скулах.       Нет. Я сама так решила. Я должна.       Цепочка мыслей в голове оборвалась, Мия стиснула кулаки и скрипнула зубами. Она и сама толком не могла бы сформулировать, что именно должна сделать. Зачем она едет в Белькур. Чего хочет добиться. Но не могла допустить, чтобы Гиллеар об этом догадался. К счастью, он не стал допытываться, что же она задумала, да и задумала ли хоть что-то, а вместо этого привычно попытался её отговорить:       Тебе не нужно так собой рисковать. Одно твоё слово — и я приеду и заберу тебя, Ласточка, где бы ты ни была.       Мия прикусила губу. Соблазн поддаться его вкрадчивому голосу был слишком велик. И чтобы не сделать этого, она торопливо, так что от усердия перед глазами вновь пошли пятна, попыталась донести до него то, ради чего собственно с ним с связалась:       Спасите господина Абрахама. Найдите его раньше, чем это сделают люди Ровентия. Он вместе с сыном прячется где-то в Портамере. Спасите его, и он станет вашим союзником. Можешь ему сказать, что именно я помогла ему выбраться из-под огненного купола, и что только благодаря мне он спасся с той свадьбы. Можешь напомнить ему об этом, если он будет артачиться.       Пока она мысленно проговаривала всё это, Гиллеар её не перебивал, не вклинивался в её мысли, и на какой-то миг даже показалось,что и вовсе пропал из головы. Но как только Мия закончила и нервно выдохнула, сразу же уточнил:       И чем нам пригодится этот господин?       Долго объяснять. Но это поможет, и внесёт разлад в некоторые планы ваших противников. К тому же он неприлично богат, хоть сейчас теми благами пользоваться и не может.       Впрочем, Мие даже не нужно было видеть его лицо, чтобы почувствовать, что Гиллеар как обычно не воспринимает её слова всерьёз. Наверняка опять думает о том, что она говорит какие-то глупости, в которых совсем не разбирается. Куда ей, портовой девке до сложных интриг благородных, что она знать-то о них может? И уж тем более она в том убедилась, когда Гиллеар спросил:       И как мне его найти?       И если бы они говорили лицом к лицу, то всенепременно произнёс бы этим своим язвительным, издевательским тоном, а может и глаза бы закатил с тем видом, с каким слушают лепет неразумного дитя. Вот тут Мия не выдержала.       Вам ещё какие-то инструкции от меня нужны, любезный господин? Может, мне его самой выследить и вам на блюдечке принести? Выучить эту вашу паскудную магию, с помощью которой кого угодно найти можно? Что мне ещё сделать? Может, мне и короля за вас свергнуть?       Мия захлебнулась собственным возмущением, как если бы выпалила эту тираду на одном дыхании, голосом, а не одними мыслями, и закашлялась. Гиллеар начал ей что-то отвечать, но она к его словам прислушиваться не стала, только ещё крепче сжала гемагик и в сердцах добавила:       Да пошли вы в задницу, любезный господин!       Последнее она, может, и вслух выпалила, не ограничиваясь одними мыслями, и тут же отбросила от себя камень, словно он вмиг раскалился и едва не прожёг ей ладонь. Шорохи летней ночи, шелест листвы, стрёкот кузнечиков и доносившееся из конюшен тихое ржание лошадей заполнили комнату. Мия обнаружила себя сидящей на кровати. Мягкая перина прогибалась под бёдрами, шёлковое покрывало поскрипывало и на ощупь казалось приятно-прохладным. Мия взвыла, но тут же закрыла рот ладонью, второй рукой нашарила за спиной подушку, схватила и рухнула в неё лицом. Закусила уголок и заорала. Гусиный пух хорошо гасил звуки, так что вряд ли стражник за дверью или Флея в соседних покоях могли бы её услышать.       Она не то, чтобы жалела о своих словах. Скорее о том, что сказать хотела совсем другие. И ещё о том, что ей до одури страшно, а она не в силах со своим страхом совладать. Что она на самом деле не чувствует себя той, кем хочет выглядеть. Уверенной, смелой, сильной женщиной, знающей, что ей нужно и чего она хочет. Что гораздо больше она походит на маленькую перепуганную девочку, которая после пустяковой ссоры с мамой сбежала из дома, заблудилась в лесу, спряталась под кустом и теперь надеялась, что родители найдут её раньше волков. И от этой омерзительной слабости её выворачивало наизнанку.       Мучимая всеми этими мыслями, она до самого рассвета не сомкнула глаз.