Глава VI. Потешная свадьба

      На саму свадебную церемонию Ромуальда и Аврелии попасть Мие не удалось. Проходила та в небольшой часовне, стоящей посредине липовой рощи в восточной части Белькура. И разумеется, часовня эта не могла вместить в себя несколько сотен желающих засвидетельствовать сей благословенный миг. Хотя в любой другой день здесь было не слишком многолюдно. Дланебоязненные на словах, на деле большая часть придворных посещали дланеслужения едва ли чаще пары раз в год, пренебрегали таинствами исповеди и очищения и уж тем более не соблюдали ни одного правила из церковных книг, предполагающих кротость, смирение, нестяжательство и целомудрие.       Так что приходилось уже битый час торчать на самом солнцепёке. На счастье, вокруг часовни растянули светлые тенты, под которыми можно было укрыться, но и это не слишком спасало. Толпа из господ в свалявшихся париках и пожелтевших от пота кружевных жабо и дам с перьями в волосах и в липнувших к дряблым декольте ожерельях теснилась под ними так плотно, что не хватало воздуха, и без того застоявшегося, недвижимого как в полный штиль. Жара стояла невыносимая, застывшие на фоне неба кроны деревьев казались нарисованными, даже надоедливые белькурские птицы куда-то попрятались и не подавали голосов. Мия была привычна к засушливому портамерскому лету, но здесь оно воспринималось иначе. Не было ни освежающего солёного бриза, ни спасительно-тенистых извилистых улочек, в которых всегда царствовала прохлада, а сухой воздух царапал горло на каждом вдохе. С момента её прибытия ни разу землю не оросил дождь, и дворцовые сады цвели и пахли исключительно за счёт того, что сотня садовников без устали их поливали. Воду для этого брали из глубоких колодцев, каналов, проведённых от ближайших рек и озёр, а то и привозили в огромных бочках. Иногда, глядя на них, Мия представляла себе дворец чудовищным монстром с мириадам щупалец, который высасывал всё, вплоть до последних капель воды, из окрестных земель. Иссушая их всё сильнее и сильнее.       Церемония затягивалась. Мия знала, что это нормально, — перед самим бракосочетанием следовало провести таинство очищения и исповедаться, и выслушать наставления от церковного иерарха. Да и само бракосочетание длилось час, не меньше. Ещё в Портамере ей пару раз доводилось их наблюдать. Ведь где ещё, как не в толпе счастливых родственников, все внимание которых сосредоточено на ещё более счастливых новобрачных, не попытаться облегчить карманы этих самых родственников?       Так что она знала, как совершается это действо, и не сильно хотела на нём присутствовать.       Она знала, что жених и невеста опустятся на колени перед золочёным алтарём и положат на него ладони. Жениху при этом подставят небольшую приступочку, чтобы пусть и на коленях, но он всё же был выше невесты. Занимал главенствующую роль, как и следует на протяжении всей семейной жизни. Знала, что венчавший их церковный иерарх умастит им лбы пахучим маслом и будет зачитывать тексты из священных книг. Наставлять жениха быть главой и опорой, а невесту — чтить своего супруга и во всём ему подчиняться. Быть кроткой, смиренной и покладистой. Удобной.       Даже если бы ей чарострел к виску приставили, Мия никогда не опустилась бы на колени перед этим паскудным алтарём.       Наконец сморённая солнцем толпа заколыхалась и ожила. Церковные двери распахнулись, лакеи поправили наброшенные на ступени полотнища белейшего шёлка, который искрился на солнце так, что на него больно было смотреть. И наружу вышли щурившиеся от яркого солнца молодожёны. Первым, как и следовало согласно традиции, ступил Ромуальд. Держался он прямо, даже слишком прямо, будто бы проглотил палку, да и движения его казались какими-то скованными, как если бы все его члены тоже были вырезаны из дерева. Шедшая за ним невеста, — а теперь-то и вовсе жена, — терялась в роскошном подвенечном платье и выглядела в нём маленькой девочкой, разорившей гардероб матери. Толпа встречала их возбуждёнными выкриками. Правда, радость выражали не все гости.       — Жалкая девица, — послышалось у Мии за спиной.       — Вот-вот. Во дворце столько красавиц на выданье, а выбрали эту хилячку.       — Помяните моё слово, она либо вовсе не понесёт, либо околеет первыми же родами.       — Вот и славно. Ромуальд и в роли вдовца останется завидным женихом.       Мия бросила украдкой взгляд через плечо и приметила позади компанию из трёх дам. Выводок девиц близкого к брачному возрасту окружал их, как едва опушившиеся цыплята окружали бы курицу.       Когда новобрачные спустились со ступеней, лакеи свернули белые полотнища и унесли их. По давнему поверью, выходить из церкви после церемонии следовало только на белую ткань. Простолюдины обычно использовали кусок льняного полотна, а в Портамере для того в основном брали паруса. Большой удачей считалось заполучить парус с корабля, только вернувшегося из дальнего плавания. Мол, чем больше стран видели эти паруса, чем в большее количество портов заходили под ними моряки, тем более счастливо сложится супружеская жизнь у пары. И это всегда несколько забавляло Мию. Ведь суть обычая заключалась в том, чтобы первыми ноги молодожёнов коснулись чего-то чистого, нетронутого, неиспорченного. Чтобы с этой чистоты началась их семейная жизнь.       После из церкви вышел и господин Ровентий, и король, и прочие благородные гости. Короля обступали четверо Покорных в их ярко-оранжевых одеяниях, и, судя по долетевшему до Мии прохладному дуновению, — всеми силами оберегали его королевское величество от жары.       — Торжественное празднество, — объявил стоявший у церкви распорядитель, — в честь новобрачных Ромуальда и Аврелии пройдёт сегодняшним вечером в Закатном павильоне.       — Будет так весело! — вступил король и захлопал в ладоши, от радости чуть ли не подпрыгивая на месте, — Мы славно развлечёмся!       Толпа одобрительно зашумела, зашелестела юбками и зашаркала подошвами туфель. И разбрелась кто куда. До начала торжества им дали пару часов на то, чтобы омыться прохладной водой, нанести свежую пудру и сменить светлые, более простые дневные платья, уже насквозь мокрые от пота, на шикарные вечерние туалеты. Мия же направилась в сторону Солнечного павильона, где её ждали.       Ивви и Эмми, как обычно, помогли ей освежиться и надеть новое платье — изумрудно-зелёного шёлка с набивным рисунком и золотым кружевом, достаточно сдержанное, но соответствующее моменту, пусть и на серенгарский манер полностью закрытое, не чета по последней моде сильно декольтированным платьям придворных дам. Пока девушки пересобирали её причёску и подбирали украшения, она волей-неволей, но принялась разглядывать себя в зеркале. Пожалуй, никогда в жизни не выглядела так, как сейчас. Никогда у неё не было столь гладкой, сияющей кожи, такого нежно-персикового оттенка, лишь слегка оттенённого солнцем. Таких мягких волос с упругими завитками кудрей, непослушными волнами спускавшихся до самой поясницы, таких ухоженных рук и ровных ногтей. Никогда не носила она подобных платьев, на фоне которых даже лучшее её платье, то самое, голубое с неброской вышивкой на лифе, казалось замызганной половой тряпкой. И уж тем более не брала в руки золотых украшений с драгоценными камнями не для того, чтобы сдать их скупщику, а чтобы посмотреть, какое лучше подойдёт к её наряду.       Но ничто из этого Мию не трогало. Она равнодушно смотрела сквозь своё отражение, казавшееся поддельным, вовсе ей и не принадлежащим. И раздумывала лишь о том, как бы поскорее сбежать с постылого приёма, на который всё же было бы неприлично не явиться, и где-нибудь спрятаться от докучливой дворцовой суеты. Каждый день, проведённый во дворце, каждый проклятый день ощущался тонкой длинной спицей, вбитой в череп. Однажды её голова все же не выдержит и просто расколется, как орех.       В назначенное время она прошла сквозь высокие двери Закатного павильона и погрузилась в мутные воды праздника. Декораторы в этот раз как будто превзошли себя, и кругом царила щедро приправленная магией чрезмерная роскошь, которой, меж тем, Мия почти и не замечала. И одновременно от которой её мутило, как от супа из залежавшейся на жаре рыбы. Болтливая лорантийка с самого утра куда-то запропастилась, а княгиню Мэгдари Мия сама избегала, так что держалась она особняком, прохаживаясь по залу и сдержанно кивая тем, с кем уже успела познакомиться.       Играла музыка. Над головой голубело фальшивое небо, с которого светило ещё более фальшивое солнце, — меж тем как за окнами уже сгущались сумерки. Под пушистыми бело-розовыми облаками, плывущими по этому небу, порхали белые голуби и такие же белые бабочки. Стены сплошь заросли цветами. Белые розы и не менее белые лилии, тяжёлые гроздья жасмина и крохотные колокольчики ландышей взбирались по колоннам, свисали с карнизов, обрамляли окна и зеркала, обвивали перила балконов. А лакированный паркет под ногами силами магической иллюзии превратился в озёрную гладь, и от каждого шага в стороны летели бриллианты мелких капелек, преломляясь радужными бликами, такими же иллюзорными и не могущими промочить ничьих туфель.       Всё такое белое, невинное, нетронутое. У Мии зубы свело от желания поймать одного из поддельных голубей, свернуть ему шею и его не менее поддельной кровью замарать эту намного более поддельную чистоту.       Дабы хоть чем-то себя занять, она свернула к одному из круглых столиков, полных снеди, которые, маскируясь под низко опустившиеся облака, тонули в белых скатертях, кружевах и цветочных гирляндах. Взяла в руки тарелочку с каким-то шедевром кулинарного мастерства и отправила его в рот. Но ни насладиться им, ни даже определить, из мяса ли, рыбы или иных продуктов это сделано, не смогла. Никакого вкуса она не различила, будто бы жевала восковую свечу, так что Мия отставила тарелочку и продолжила прогулку по залу. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз ей удавалось насладиться вкусом еды или проспать всю ночь крепко, сладко и без единого тревожного сна, когда её не мучала скребущая горло тошнота и не преследовало ощущения сжимавшихся вокруг неё острых когтей, грозящих вот-вот пропороть её кожу и впиться в плоть. И никак не могла.       Кажется, она всё же отвлеклась на небольшое магическое представление, которое двое Покорных давали перед стайкой взбудоражено хихикающих гостей, — хотя более того её внимание занимали врезавшиеся в их шеи золотые ошейники и кандалы браслетов на запястьях, — когда распорядитель объявил молодых. Грянули фанфары, чудовищно высокие центральные двери распахнулись, и в зал вошли Ромуальд и Аврелия. Сам король сопровождал их, а позади шёл господин Ровентий и какие-то незнакомые Мие его родственники.       Случилось так, что в этот момент она находилась как раз напротив и заняла очень удобную позицию для наблюдения за традиционной церемонией вручения даров. Чрезвычайно скучной церемонией. И на подарке от какой-то очередной троюродной тётки, вручившей молодым оставшуюся от её сыновей колыбель, начала зевать и украдкой глазеть по сторонам. И как будто только сейчас заметила множество паривших в воздухе пузырьков. Цвета они все были красного, но самых разных его оттенков, — от пудрово-розового до тёмно-карминового. И тем самым разительно контрастировали с господствующей вокруг белизной.       Будто бы тысячи капелек крови парили над головами гостей. Мию передёрнуло от этой мысли и, сама не владея собственной рукой, она потянулась к одному из пузырьков, зависшему над плечом, и коснулась его пальцем. Пузырёк тут же лопнул, и холодная алая жидкость выплеснулась ей на платье. Лицо обдало запахом перебродившего винограда.       — Это не так делается, — с лёгкой усмешкой обратился к ней стоявший подле мужчина, на которого до того мига Мия внимания не обращала.       Произнеся это, он поманил рукой один из пузырьков, тот послушно подплыл к мужчине, к самому его рту, и ему осталось лишь разомкнуть губы, чтобы насладиться небольшой порцией розового вина. Мия удивлённо приподняла брови и заозиралась. И приметила ещё некоторое количество гостей, со скуки забавлявшихся заглатыванием пузырька за пузырьком. А старик с пунцовым лицом и сползшим набок париком, развалившийся у стены, под сенью белого лилейника, как видно, с этим уже успел переусердствовать.       — Кажется, я допустила оплошность, — смущенно произнесла она и поспешила отвести взгляд.       — Тут нет вашей вины, — ответил мужчина и тронул ещё один висящий в воздухе пузырёк, который от того не лопнул, а лишь задрожал, пуская по бледно-розовому боку мелкую рябь, — вот видите. Скорее всего, недоработка одного из этих лентяев, — сказав это, он кивнул в сторону застывшего у стены человека в оранжевом сюртуке и с золотым ошейником под кружевом воротника.       Тут Мия с опозданием поняла, что все эти винные шарики были созданы с помощью магии, и её на краткий миг окатило испугом. Стоило этому мужчине оказаться чуть более сообразительным, и он мог бы догадаться, в чём дело. И почему от её легчайшего касания разрушилась магия, удерживавшая в воздухе эту каплю вина. Но, на счастье, он таковым не оказался.       — Желаете? — спросил он и покатал на пальцах ало-багряный пузырёк.       — Нет-нет, благодарю, — поспешила ответить Мия. — Я воздерживаюсь от вина.       Лицо мужчины приняло скучающее выражение, и он вмиг потерял к ней всяческий интерес. Как видно, он рассчитывал найти себе на вечер, — а скорее всего, и на всю ночь, — компанию весёлой, бойкой и не отягощённой моралью женщины. А столкнулся с какой-то чопорной занудой, с которой даже бокал вина — ну, в данном случае каплю — не разделишь. Что уж говорить о постели.       И Мию бы то более чем устроило, будь этот мужчина каким-то случайным гостем этого торжества, а не тем самым маршалом Таллионом. Тем самым маршалом Таллионом, которого княгиня Мэгдари отчего-то назвала тварью и предателем, правда, не удосужилась объяснить причину. А вот лжепринцесса Сатаринн от одного взгляда на него насквозь промочила панталоны. И, что уж тут скрывать, было отчего.       Пусть точно Мия и не знала, но маршалу было лет сорок пять, не меньше. Но при этом возраст не сильно на нём отразился. Да, виски его уже поседели, лоб рассекла сетка тонких морщинок, и они же залегли вокруг твёрдого рта. Но при этом лицо его не обвисло, сохранив чёткие, пожалуй, даже резкие линии, подбородок оставался таким же волевым, и ничто более не портило его по-картийски суровой мужской красоты. И возможно, именно картийская кровь так выгодно влияла на его внешность. Особенно если сравнить с его величеством Огиделием III, который так-то был не старше маршала Таллиона, а выглядел как квашня на кривых ножках.       И голос такой глубокий, низкий, насыщенный… Таким только приказы раздавать. И не только на плацу. Мия ещё раз скользнула взглядом по орденам и знакам отличия на его груди — по количеству которых можно было рассудить, что маршал на своём веку выиграл войн на порядок больше, чем за то время их вела Тарсия. На миг дольше положенного замерла на паре из них. И решила, что пора действовать.       — Прошу, не делайте обо мне поспешных выводов. Местный климат мне непривычен. А вино… Делает всё ещё хуже.       Вдобавок к медовому голоску она изобразила милую улыбку и, поднеся к подбородку веер, захлопала ресницами. И этого хватило для того, чтобы вновь разжечь в маршале искру былой заинтересованности. Он окинул Мию быстрым взглядом, на миг замершим где-то в районе её груди, и, судя по ухмылке, остался доволен увиденным.       За это стоило возблагодарить прозорливость её служанок, которые не стали ушивать все наряды Альны под истинные формы Мии. А вместо того соорудили что-то вроде корсажа, который следовало надевать под платья и который за счёт набитых ватой чашечек создавал иллюзию наличия того, чем природа её не наградила. То же самое делали и приподнимавшие юбки подушечки. Так что под наглухо закрытыми на серенгарский манер платьями её фигура принимала вид весьма соблазнительный.       — Боюсь, мы не представлены друг другу, — продолжила Мия, — но смею узнать в вас прославленного маршала Таллиона. Слухи о ваших подвигах пересекают океан.       Столь неприкрытая лесть пришлась ему по вкусу, и он горделиво расправил плечи — и без того выдающейся ширины. Ордена на его мундире забряцали. Да и сам он выглядел так, словно ему вручили ещё один орден. Как минимум, пообещали вручить.       — А вы, судя по всему, та самая серенгарская вдова?       — Альна ваан Доорен, — сказала Мия, протягивая ему ладонь, — скорее всего, та самая. При дворе других моих соотечественниц, к счастью или же несчастью, нет.       Маршал поднёс её руку к губам и, не отрывая взгляда от её лица, поцеловал кончики пальцев. Глаза его с предвкушением заблестели, и он разве что не облизывался. Ни для кого не было секретом, что само существование молодых хорошеньких вдовушек большинство мужчин воспринимает как повод за ними поухлёстывать. Что уж говорить о каком-либо внимании в их сторону. Так что в мыслях этот блестящий маршал наверняка уже расшнуровывал её платье и лез под юбки.       Церемония вручения ваз, скульптур и спальных гарнитуров тем временем продолжалась, и пришла очередь некой госпожи Роланды, громоздкого вида женщины с дебелыми плечами и причёской в виде галеона, бороздившего волны искусственных локонов.       — Я при дворе совсем недавно, — доверительно понизив голос, проговорила Мия, — но рискну предположить, что эта дама — родственница господина Ровентия.       С этими словами она веером указала на лицо рассыпавшейся в поздравлениях женщины, а точнее, в сторону её грушевидного носа, занявшего на её лице главенствующую роль.       — Вы абсолютно правы, — отозвался маршал, — его сестра. Но это можно определить и по имени.       — Имени? — Мия нарочито медленно пару раз хлопнула ресницами, изображая недоумение, но тут же вскинула веер в победном жесте и воскликнула: — О да, конечно! Ваша прекрасная тарсийская традиция с родовыми буквами, как я могла забыть.       Она захихикала, прикрывая рот веером, и игриво стрельнула взглядом из-под ресниц. Быть может, она несколько переигрывала и столь нарочитый флирт выглядел искусственно и неуместно, но маршал Таллион, похоже, купился на эти ужимки. И, несмотря на его внушительный рост, мускулы и по-картийски суровое лицо, походил сейчас на кота, зарящегося на оставленные на столе жирные сливки.       — Забавно, — протянула Мия и сложенным веером коснулась его плеча. — Тогда, получается… Когда-то я знала вашего родственника.       Маршал Таллион вопросительно приподнял бровь.       — Я ведь уже бывала в Тарсии, — пояснила она. — Давно, ещё в детстве. С родителями. Конечно, я тогда была маленькой девочкой. Но всё же помню имена некоторых блистательных господ в окружении отца. Гиддеон, Астегард… Таррингер? Предположу, что это ваш…       — Брат, — сухо ответил маршал, и его лицо помрачнело.       И тут же отвернулся, вернув всё своё внимание к новобрачным, которым как раз дарили очередную ерунду — не то новый экипаж, не то садовые качели. Как видно, упоминание о родственниках сильно его тяготило. Мия догадывалась почему. Но хотела подтвердить свои догадки.       — О, чудесно! Я угадала. Значит, брат. Кажется, с ним случилось какое-то несчастье…       — То самое, что случается с каждым, кто затевает заговор против короны, — оборвал её маршала.       В голосе зазвенела сталь, и его тон не предполагал дальнейших расспросов. Любая другая собеседница, особенно та, что рассчитывала произвести на маршала определённое впечатление, немедленно бы заткнулась. Но Мия затыкаться не собиралась:       — Ах да, заговор… Да-да, припоминаю что-то такое. Повторюсь, я была совсем маленькой. Но, конечно, я помню. Кажется, именно из-за этого заговора отцу пришлось спешно покинуть Тарсию.       Сказанное всё же вынудило маршала взглянуть на Мию. И взгляд этот ей не понравился. Но она всё же продолжила:       — Я говорю о своём отце, Алине ваан дер Кооле, бывшем тогда послом Серенгара в Тарсии.       У маршала дрогнула щека, и он будто бы даже попытался от неё отодвинуться. Будто бы боялся, что сейчас она вытащит из складок платья стилет и вонзит его куда-то под звенящие на его груди ордена. Беспокоясь о том, что её напор совсем спугнёт маршала, Мия округлила глаза, захлопала ресницами и сказала:       — Надеюсь, что после этого я не получу в ваших глазах клеймо “дочь предателя”, — и как можно более очаровательно улыбаясь, коснулась его руки, а потом и вовсе позволила себе прижаться к нему бедром.       Маршал Таллион от такого смягчился и ответил:       — Могу лишь сказать, что ваш отец был не слишком осмотрителен в выборе друзей.       В попытке ему подыграть и развеять возникшее между ними напряжение Мия вновь глупо захихикала, прикрываясь веером, начала стрелять глазами и болтать какую-то ерунду про платья, погоду и красоту юной невесты. И даже не стала мешать руке маршала лечь ей на талию. Но, к счастью, не ниже, и её поддельным прелестям пока не грозило разоблачение. Позволив себе ещё парочку светских любезностей, Мия как бы между прочим сказала:       — Я слышала, что всех родственников тех заговорщиков постигла незавидная участь. Рада, что вас она не коснулась.       Рука с её поясницы куда-то делась. Мия подняла голову, скользнула взглядом по стиснутым челюстям маршала Таллиона, по проявившимся на скулах желвакам и потемневшим глазам. И он, кажется, даже хотел что-то ей ответить, но не успел. Позади раздался нетвёрдый, запнувшийся в середине фразы голос:       — Вот вы где!       Мия обернулась и уставилась на шедшую к ним принцессу Сатаринн. Хотя ходьбой назвать это было сложно, скорее принцесса плыла как галеон по штормовому морю. Шаг её был нетвёрд, принцессу вело то в одну сторону, то в другую, причёска пришла в небольшой беспорядок, а лисьи глазки блестели как у припадочной больной. Очевидно, она приложилась уже не к одному пузырьку вина, и останавливаться на том не планировала.       Увидев, что и очевидно вожделенный ею маршал смотрит на неё, лорантийка расплылась в слюнявой улыбке, взмахнула руками в попытке изобразить приветственный жест — походило скорее на пьяную ветряную мельницу — и запнулась о подол собственного платья. Она пискнула, полетела вперёд и обязательно встретилась бы носом с паркетом под ногами, если бы маршал не пришёл ей на помощь.       Он сделал решительный шаг навстречу и подхватил лорантийку под руки. Пусть и пьяная без меры, та не преминула этим воспользоваться, вцепилась пальцами в его мундир и ткнулась лицом куда-то в ордена.       — Вы спасли меня, — пролепетала она и обмякла в мужских руках так, что отпусти её сейчас маршал — и принцесса мигом растянулась бы на полу.       Мия раздосадованно уставилась на эту картину, но не успела ничего сказать или сделать — её мысли перебил взрыв смеха, источником которого был его величество Огиделий III.       — Ну вы же обещали, Ровентий! — громогласно возопил он, сгибаясь от смеха и хлопая себя по ляжке. — Обещали, что в качестве свадебного подарка преподнесёте молодым голову этого пройдохи Абрахама, а сами дарите вот это! Ещё бы с ночной вазой пришли!       Окружавшие короля придворные вновь как по команде разразились хохотом. И самые остроумные из них принялись вворачивать шуточки о том, как именно стоило бы ту голову подать. Например, увенчать ею свадебный торт. То, что речь вообще-то шла об отце новобрачной, ни короля, ни этих лизоблюдов не смущало. А может, забавляло ещё сильнее.       А вот на саму Аврелию было больно смотреть. Особенно когда его величество, отсмеявшись, схватил её и потянул в центр зала. Приговаривая, что именно он станцует с молодой первый танец, который, по обычаю, должен был танцевать её отец. Наверно, если бы люди Ровентия смогли-таки выследить господина Абрахама, новобрачную принудили бы танцевать с его трупом. Или король водрузил бы себе на плечи его голову. Или ещё что.       — Вам та-а-а-ак идёт этот мундир, — тем временем ворковала принцесса Сатаринн, елозя щекой по груди маршала и теребя пальцами висящие на ней ордена. — Расскажите, за что вы их получили?       Маршал Таллион как будто того и ждал и начал перечислять свои многочисленные подвиги. А в центре зала тем временем произошла некая заминка. Музыка уже грянула для первого танца, но он не состоялся. Его величество король так и стоял в самой середине, при этом выглядя слегка растерянным, а Аврелию, которая минутой ранее безвольной куклой висела в его руках, тянул куда-то её новоявленный супруг. Судя по направлению, к выходу из Закатного павильона.       — Ровентий! — опомнился наконец и заорал король, — что этот ваш щенок себе позволяет! Остановите его!       Кое-кто из благородных гостей, из тех, кто ещё не слишком перебрал с вином, даже попытались задержать удалявшегося с супругой Ромуальда, но особого энтузиазма они не проявили, и когда мальчишка бросил им что-то несомненно резкое — отстали и вернулись в зал. А остальные принялись упражняться в остроумии на тему того, зачем и куда молодой супруг с такой поспешностью поволок новобрачную. И что именно и каким способом будет с ней делать. Мия состроила равнодушную гримасу и сосредоточилась на разглядывании собственного веера. Но в глубине души испытала что-то, похожее на гордость. Быть может, что-нибудь путное из этого мальчишки и выйдет.       Тем временем короля кое-как успокоили, и господин Ровентий даже уверил его, что обязательно “накажет негодника”, но никаких попыток вернуть внезапно проявившего своеволие сына на его же свадьбу не предпринял. Гости, то и дело прикладываясь к парящим в воздухе пузырькам вина, разбрелись по залу, кто в поисках съестного, кто — весёлой компании. Принцесса Сатаринн не отлипала от маршала и казалось, готовилась овладеть им прямо здесь, на глазах у нескольких сотен гостей. Что, разумеется, лишало Мию любой возможности осуществить её задумку. С досады она хлопнула закрытым веером по ладони, и тут принцесса перевела на неё взгляд своих осоловелых глазок.       — Ой, вы всё ещё здесь, — с пьяным презрением в голосе сказала она и обнажила острые белые зубки в оскале, который никто в здравом уме не смог бы назвать улыбкой. — Как неловко. Неужели ещё не поняли, что вам тут не место?       Последние слова заставили Мию вздрогнуть. И пусть принцесса говорила скорее о месте рядом с блистательным маршалом, нежели о самом дворце, но всё же попала точно в цель. Оставалось надеяться, что этот мимолётный испуг никак не отразился на лице, и дабы сохранить его и не позволить маске знатной серенгарки треснуть, Мия ответила:       — Благодарю за беспокойство, принцесса. Но я самостоятельно могу справиться с определением своего места, — и, окинув взглядом принцессу, державшуюся на ногах лишь силами маршала, обнимавшего её за тонкую, чрезмерно перетянутую корсетом талию, добавила: — Лучше, чем вы с сохранением равновесия.       — Вы тоже можете за меня не беспокоиться, таар Альна, наш любезный маршал мне в этом поможет. А я помогу ему. Например, помогу ему выявить подделку.       — Подделку?       — Именно, — принцесса икнула и ткнула в Мию своим пальчиком с длинным, идеальной формы ногтем. — Вас. Вы ведь — подделка.       На миг показалось, что пол под ногами и правда превратился в воду, и Мия ухнула вниз, в тёмный озёрный омут. Уши у неё заложило, все звуки вокруг, музыка, смех, голоса и пьяные крики, стук каблуков и шелест парчи, всё исчезло, осталось лишь одно слово, ввинчивавшееся в уши раскалёнными гвоздями.       Подделка.       Как много она знает? И как именно догадалась? Может, Мия чем-то себя выдала? И теперь эта лжепринцесса, сама насквозь фальшивая и ненастоящая, знает, что никакая она не вдова из-за океана? А обычная портовая девка, воровка, вместо кошеля с монетами в этот раз укравшая чужую личине и не сумевшая верно ею распорядиться?       Амулет на шее потяжелел, его острые грани царапали нежную кожу под платьем, и на миг показалось, что сделан он изо льда, таким холодным было его прикосновение. Рука сама собой дёрнулась вверх, что сжать его и найти в нём спасительное успокоение, но Мия вовремя остановила себя и лишь крепче сжала веер.       Подделка.       — Вот именно! Фальшивка! — выкрикнула принцесса и кое-как выпутавшись из объятий маршала, шагнула к Мие. И, покачнувшись на каблуках, ухватила её за грудь, ровнёхонько за наполненную ватой чашечку корсажа, и цепко сжала пальцы. И воскликнула с победной интонацией в голосе, будто только что выиграла сражение с заклятым врагом:       — Я же говорила! Она же просто… Пустышка! Просто…       Правда, выпитое вино не позволило ей продолжить, принцессу шатнуло в сторону, она запищала что-то нечленораздельное и вновь рухнула в руки подоспевшего на помощь маршала. Но ей как будто то и было нужно. Растягивая рот в шальной улыбке, она притёрлась к его мундиру своей ничуть не поддельной и почти полностью обнажённой грудью, да так плотно, что один из орденов этого не выдержал и со звяканьем упал на пол. И, трясущимся пальцем очертив подбородок маршала, сказала:       — Мой дорогой Таллион, я не позволю вам совершить подобную ошибку, быть может, самую большую ошибку в вашей жизни. Не позволю вам завоевать какое-то затрапезное государство, в котором брать-то совсем нечего.       Маршал Таллион, до этого смотревший на пьяную принцессу с неким умилением, впрочем, щедро смешанным с плотским желанием, вдруг помрачнел и посмотрел куда-то вперёд, над её золотой макушкой. И, похоже, увидел там что-то такое, что ещё сильнее на него подействовало. Лицо его будто бы накрыла тень, глаза потемнели, как море в предчувствии шторма, а густые чёрные брови сошлись над переносицей. И, обращаясь скорее к самому себе, нежели к липнущей к нему принцессе, а может, и вовсе к кому-то, кого сейчас не было в этом зале, он произнёс:       — Можете не беспокоиться. Свою самую большую ошибку я уже совершил. Восемнадцать лет назад.       От того, как прозвучал его голос, по коже поползли колючие, болезненные мурашки. Будто бы по ней прошёлся точильный круг. Мия передёрнула плечами, силясь согнать это ощущение, и волей-неволей проследила за его взглядом.       Он смотрел на короля. На его величество Огиделия III, стоявшего в самом центре зала. И Мия крепко бы задумалась, что вкупе с этим означают его слова, если бы и сама не получила удар под дых от того, что увидела. Потому что рядом с королём стояла её подруга. И этот рыжий мерзавец, которого сегодняшним вечером ей придётся назвать своим мужем.       У неё перехватило дыхание, и грудь сковало тянущей болью. Пытаясь подавить рвущийся из горла скулящий вопль, Мия прижала ко рту веер. Она не верила. Она до этой секунды, до самого последнего мига надеялась, что этого не случится. Что всё, произошедшее вчера, было лишь дурацкой шуткой, глупым, жестоким розыгрышем, и это никак не претворится в реальность. Что король просто забудет, быть может, переберёт вина или увлечётся другим развлечением. И не станет подвергать Булочку подобному унижению. Но этого не произошло.       Мия всхлипнула, когда поняла, что подруга смотрит прямо на неё. И даже на разделявшем их расстоянии различила, как потускнели её яркие, цвета лунного серебра глаза. Каким затравленным и совсем безжизненным стал их взгляд. Как осунулось лицо и опустились плечи, и даже платье более не струилось по её фигуре водопадом белого шёлка, а уныло свисало с плеч, как брошенная на огородное пугало старая рубаха.       Какая ирония, что сломало Булочку, за время жизни в борделе чего только не испытавшую, именно то событие, о котором она с детства мечтала.       Её собственная свадьба.       И тут Мия поняла, что не выдержит. Что если ещё немного задержится на этом омерзительном гульбище, которое никак иначе и не назовёшь, проведёт ещё хотя бы пару минут среди этого глумливого, падкого на жестокие забавы благородного сброда, она не выдержит. И сделает что-нибудь очень плохое и очень глупое.       Она закрыла веер, продела руку в петлю на его рукоятке. Поправила и без того идеально сидевшие перчатки. Бросила быстрый взгляд на висевшую на шее маршала Таллиона лжелорантийскую лжепринцессу, которая меж тем продолжала буравить Мию гневливым взглядом. И вежливо, но не без капли яда в голосе, сказала:       — Полагаю, ничто такое любезному маршалу не грозит. Как я вижу, Лоран уже готов сдаться без боя, так что зачем ему собирать войска для другого, более дальнего и трудного похода? Да и чтобы завоевать Серенгар, нужен скорее адмирал, а не маршал. И армада кораблей. А сейчас прошу меня простить, я вынуждена откланяться.       Не дожидаясь ответа, она развернулась и поспешила на выход, к одной из неприметных дверей, скрывавшихся в торцах павильона.       — Ну же, давайте-давайте! Раз уж этот глупый мальчишка лишил нас такого славного развлечения, мы найдём ему замену! Сейчас сыграем ещё одну свадьбу, да повеселее предыдущей! По старым традициям, а, хорошо я придумал? Ну-ка, ну-ка, кто знает, что там нужно делать?       Голос короля, визгливый и какой-то капризный, как у балованного ребёнка, ввинчивался ей в затылок. Ему вторили взрывы хохота, звучавшие каждый раз, стоило его величеству замолчать. Мия ускорила шаг. Конечно, подобное трусливое бегство можно было бы расценить как предательство подруги, которую она в такой ужасный момент оставляет без последней поддержки. Но чем могла в этот миг поддержать она Булочку, разве что тем, что воткнула бы ручку веера в горло омерзительного короля?       — Вот видите, всё по заветам, вот и небо у нас над головой, — раздался за спиной королевский голос, приправленный новыми порциями смеха. — Что-что вы говорите? Нужна земля под ногами? Велите принести земли!       И он был прав. По древним обычаям свадьбу полагалось проводить под открытым небом, подальше от обжитых мест и тем более городской суеты, на лесной поляне или берегу моря. Где-то там, где можно было ощутить единение с природой и со всем огромным миром, почувствовать себя его крошечной частью, песчинкой на побережье, каплей воды в океане, травинкой на заливном лугу. Двумя песчинками, двумя каплями, двумя травинками, нашедшими друг друга и пред ликами Богов становящимися единым целым.       Болезненный образ наотмашь ударил её по лицу, Мия всхлипнула и оступилась, едва не растянувшись на скользком паркете. Не слишком владея собой, она обернулась, и в просвете между стоящими гостями увидела, как двое лакеев вываливают на пол перед Булочкой и Лайтеном ведро жирной почвы, как видно выкопанной прямо из-под только что политых розовых кустов. Она не стала ждать того мига, когда им велят снять обувь и голыми ногами ступить на эту землю, и поспешила к выходу. Мия ничуть не сомневалась, что это сборище подонков с радостью изваляют в грязи, перепачкают каждую заветную, передаваемую из поколения в поколение традицию, и не хотела быть тому свидетелем. Кожа под тесным платьем зачесалось так, словно её саму окунули в чан с нечистотами.       — Вот, хорошо! А теперь давай, вот сюда, вставайте вот так. Ну же! — гремел голос за её спиной.       Не нужно было оборачиваться, чтобы представить, как король заставляет их встать друг напротив друга, — лицом к лицу, глаза в глаза, — и взяться за руки, перекрестив их. В церквях новобрачные вставали на колени перед алтарём и все свои клятвы, и обещания, и слова произносили пред Дланью Небесной, а по старым традициям — друг перед другом. Становясь самыми главными хранителями собственных клятв и обетов.       А ещё — полагалось взять по одной пряди волос жениха и невесты и, вплетя в них по длинной ленте, связать так, чтобы новобрачные не могли отойти друг от друга на расстояние больше вытянутой руки. И оставить их связанными до утра, чтобы в брачную ночь их тела, жизни и судьбы переплелись так же сильно и никто вовек не смог бы их разъединить. А поутру эти пряди полагалось срезать, завернуть в отрезанный от платья невесты лоскут и спрятать под порогом дома.       Когда в толпе раздалось басовитое “Волосы им свяжите!” и утонуло в пьяном хохоте, Мия едва не побежала. Но всё же смогла удержать себя в руках, и не слишком-то выйти из образа знатной вдовы, которой всего лишь потребовалось ненадолго выйти на свежий воздух. Хоть ей и очень хотелось опрометью сбежать отсюда, особенно после громогласных обещаний короля помочь жениху с консумацией брака, ведь самому ему сделать это не позволит клятва Покорных. То, что Лайтен в тот миг будет присутствовать на брачном ложе, похоже, короля не смущало, а лишь добавляло пикантности.       Голоса за спиной не стихали, преследовали Мию, стелились за ней, хватали за ноги, за подол платья и выбившиеся из причёски пряди. И даже казалось, что чем дальше она уходит, тем они становятся громче. Ей хотелось заткнуть себе уши. Или заорать что есть сил, чтобы хоть как-то их заглушить. И не слышать, как потешается король, самолично выбирая, каким именно богам будут приносить клятвы молодые. Для Булочки, разумеется, выбрали Ию. Кто-то даже выкрикнул “Шлюха для шлюхи”, а ещё кто-то предложил “Пусть Хаммараном поклянётся”, как видимо, говоря уже о женихе. Эту шуточку тоже встретили смехом, но не слишком громким и каким-то осторожным, и даже послышались требования не упоминать это имя всуе и не дланехульствовать.       Мия так и не узнала, кого из богов Лайтен призовёт быть свидетелем его брачной клятвы. Сама она, будучи ещё влюблённой девочкой с наивными глазами и неоформившимся телом, девочкой, мечтавшей выйти замуж за улыбчивого гильдийского парня, думала, что они бы оба выбрали покровительницей их брака Демитию. Богиню, потворствующую ворам и всем, кто скрывается в тенях. Потом, когда её детские мечты оказались столь жестоко растоптанными, она перестала мечтать о такой глупости как свадьба и свадебная клятва. И то, каким богам и богиням она ту клятву произнесёт. А сейчас… Сейчас от одной мысли об этом к горлу подкатывал ком, а глаза наполнялись слезами.       Она выскочила из зала ровно в тот момент, когда жених и невеста произнесли первые слова брачной клятвы. Двери хлопнули у неё за спиной, отсекая многоголосый шум, и Мия устремилась вперёд, в тёплые летние сумерки, в стрёкот кузнечиков и редкие крики ночных птиц. Но в ушах у неё так и звучало каждое слово старинной брачной клятвы, клятвы, которую она не надеялась когда-либо произнести.       …клянусь своим именем, телом, кровью и сутью…       Дверь, через которую она вышла, по сути была чёрным ходом и вела на узкое крыльцо. Мия сбежала по простой каменной лестнице, без перил и какого-либо декора, но к огибавшей Закатный павильон дорожке не повернула, а пошла по газону, ещё влажному от вечернего полива, к маячившей впереди живой изгороди, подсвеченной магическими светлячками. Каблуки проваливались в дёрн, так что Мия скинула туфли. Чулки сразу же намокли, влажный подол захлопал по щиколотками, влага поползла вверх по обтянутым тончайшим шёлком голеням. Мия прижала ко рту запястье, будто пытаясь остановить рвущийся из груди крик, и пошла дальше. В глазах щипало так сильно, словно в них плеснули кислотой, пятки зудели от желания опрометью броситься прочь, куда угодно, куда только глаза глядят. А в уши всё бились, и бились, и бились слова клятвы.       …клянусь любить, оберегать и заботиться, клянусь идти с тобой рука об руку. Быть твоим светом в ночи и тенью в полдень, теплом в зимней стуже и родниковой водой в летний зной…       Она не слишком-то разбирала дороги, да и не отдавала себе отчёта, куда направляется и зачем. Ей просто хотелось скрыться от всего этого торжества унижения. И от гремящих в голове слов брачной клятвы, которые она всё же знала наизусть.       …клянусь делить с тобой все радости и горести, беды и заботы, победы и потери, а после смерти найти тебя в лучах Изначального Света и разделить с тобой вечность.…       Пройдя вдоль высокой живой изгороди, Мия завернула в огороженный ею уединённый садик. К голосам птиц и кузнечиков прибавился тихий плеск воды из искусственного пруда, от которого тянуло запахами тины и водяных лилий. Квакали лягушки. Рядом с прудом в свете ущербной луны белела деревянная постройка, напоминавшая ряд соединённых общей галереей беседок. Кружевная и лёгкая, она будто бы парила над землей, и казалась лодкой, покачивавшейся на волнах зелёного травяного моря. Мия направилась к ней. Ступила на ещё хранившие дневное тепло шершавые доски настила, похожего не то на причал, не то на корабельную палубу. Прошла вдоль нескольких беседок, в каждой из которых стояли ротанговые диванчики с мягкими подушками и шерстяными пледами и столики со стеклянными столешницами. И остановилась, двумя руками ухватившись за деревянную резную опору, выраставшую из перил. На перилах висели вытянутые кашпо, в которых цвела лаванда, но её аромат, щедро смешанный с запахами озёрной воды и недавно подстриженной травы, ничем не напоминал тот, что стоял над полями лаванды близ Портамера.       Мия прижалась лбом к отполированной до гладкости древесине. Несколько раз ей довелось выходить в море на неповоротливых каботажных судах, курсировавших между Портамером и Вонтшуром. И она навсегда запомнила это неловкое, беспомощное ощущение, когда тело изо всех сил пытается сохранить равновесие, а влекомая волнами махина судна так и норовит уйти из-под ног. Горизонт ходит перед глазами, солёные брызги летят в лицо, а желудок подступает к горлу и от качки, и от мутного ощущения, что ты собой не владеешь и ещё чуть — и тебя обязательно смоет за борт. Сейчас её захватило точно такое же ощущение. Она схватилась крепче, будто и правда рисковала упасть в шумевшие вокруг волны зелёной травы, и прошептала последние слова брачной клятвы, которую ей вряд ли когда посчастливится произнести:       — Делю с тобой этот хлеб, и это вино, и всю эту жизнь от сего мига до самого конца.       И тут кто-то схватил её за волосы и дёрнул назад.       Кожу на затылке будто кипятком ошпарило, и сразу же шею кольнуло острие кинжала. Она замерла со вскинутыми руками, висящий на запястье веер хлопнул по груди. Кто-то за спиной крепче перехватил её волосы, выкручивая их до ослепляющей боли. Лезвие скользнуло по шее, царапая кожу, и оказалось прижатым под горлом.       — Я тебя раскусила, маленькая шлюха, — раздалось сиплое шипение рядом с ухом, и щеку овеяло сладковатым дыханием.       Её вновь дёрнули за волосы. Холодный металл прижался сильнее, и по шее вниз поползла капелька крови. Мия даже дыхание задержала. Казалось, стоит чуть-чуть пошевелиться, вздрогнуть, сглотнуть — и лезвие перережет ей горло.       — А я с самого начала знала, что тебе нельзя доверять. Это у мужиков мозги через член вытекают, а я-то всё вижу. Быстро ты нашла, на кого перескочить, ещё и этого мерзавца выбрала, ах ты…       Княгиня Мэгдари — а это именно она выкручивала Мие волосы и прижимала клинок к её яремной вене, — задохнулась от возмущения, что вылилось в ещё один болезненный рывок. От боли перед глазами вспыхнули искры, а вниз по шее поползла ещё одна кровавая дорожка, впитываясь в высокий ворот платья. Хорошо хоть оно тёмно-зелёного цвета, на таком кровь не так уж в глаза бросается. Хотя какая, по существу, разница?       — А что же ты сбежала, тварь мелкая, что тебя так опечалило? — не унималась княгиня. — Что он тебе другую шлюху предпочёл?       Вряд ли ей на самом деле требовался ответ. Да и Мия не собиралась отвечать на какие-то нелепые претензии, сути которых толком не понимала. Первая, парализующая паника схлынула, даже боль отступила на задний план, и ей срочно нужно было придумать, как прямо сейчас не распрощаться с жизнью. А княгиня, пусть толстая и неповоротливая, и вряд ли умеющая толком обращаться с кинжалом, вполне могла отправить её в Изначальный Свет. И одного уверенного движения кинжала, пусть и в неумелых руках, хватит, чтобы его обоюдоострое лезвие вошло в горло, как в мягкое масло.       Княгиня потянула её за волосы, заставляя запрокинуть голову и подставить горло под кинжал. Раскачивавшийся на запястье веер вновь шлёпнул Мию по плечу. Им-то она и воспользовалась.       Крутанув рукой, схватила веер и в тот же миг его костяная ручка ткнулась во что-то мягкое за её спиной. Скорее всего, в щёку.       — Хотите проверить, есть ли там выкидное лезвие?       Мия сказала это быстро и тихо, так, чтобы её горло почти не дрожало. Но всё же ощутила, как на коже выступает ещё парочка бисеринок крови. Но не больше. Хватка на её затылке слегка ослабла, кинжал у шеи дрогнул, и Мия этим воспользовалась. Локтем второй руки двинула назад что есть силы и запрокинула голову, чтобы уйти от смертоносного лезвия. Локоть тоже попал во что-то мягкое, княгиня за её спиной неблагозвучно хрюкнула. И отпустила её, правда, умудрившись перед тем вырвать клок волос. Но Мия боли не почувствовала. Судя по звонкому звуку, кинжал выпал из руки княгини и упал на деревянный настил. Более не боясь быть располосованной лезвием, Мия развернулась и с размаху ребром ладони саданула её куда-то под ухо. И пнула куда-то туда, где у неё должны были находиться колени. Многослойные юбки, конечно, не сильно облегчали задачу, и Мия сама чудом сохранила равновесие, но всё же справилась.       Да, драться её особо не учили. Но картийскую княгиню не учили вовсе. Так что, издав ещё один булькающий звук, она схватилась за горло и тёмной грудой осела на крашеные белым доски под ногами. Которые, приняв удар такого нешуточного веса, жалобно взвизгнули и будто бы даже затрещали. А Мия, быстро зыркнув по сторонам, наступила на кинжал и пяткой отбросила его подальше. И на всякий случай отошла на пару шагов подальше. Веер выпал из вмиг ослабевших, начавших мелко дрожать пальцев и повис на запястье.       — Ты… ты… ты… — на большее княгиня оказалась неспособна и зашлась лающим кашлем.       — Тварь и шлюха, я уже поняла. Ещё воровкой назовите, вот уж я оскорблюсь.       Мия прошлась туда-сюда в попытке успокоиться. И удержать в себе желание отпинать эту мерзкую женщину. Кромка высокого воротничка пропиталась кровью и липла к коже, порезы на шее саднило. Благо, ни на что большее, чем парочка неглубоких царапин, княгине не хватило смелости и сноровки. Тянуло потереть их, чтобы унять боль, но не хотелось пачкать ещё и перчатки. Из груди рвалось прерывистое дыхание, будто она только что пробежала через весь Белькур, и всё тело ощутимо потряхивало.       — Предательница, — выкрикнула княгиня, когда наконец откашлялась и смогла говорить.       — Даже интересно, кого и как я предала.       — Не прикидывайся дурочкой! Так мило трепалась с этим мерзавцем, поганым ублюдком, чуть в штаны ему не залезла, а он тебя как последнюю шалаву лапал! Шкура ты продажная, такая же, как и он!       Тут Мия вылупилась на шевелящуюся на белых досках кучу, в которой лишь угадывались контуры объемистой женской фигуры. А потом рассмеялась, прилагая усилия к тому, чтобы смех не перерос в неконтролируемую истерику.       — А, вы об этом, — отсмеявшись, сказала она.       — Что ж тут смешного? Что ты перед всякой швалью пластаешься, как последняя дешёвка?       От сыпавшихся ей на голову оскорблений Мия, пусть и много в жизни повидавшая, всё же поморщилась. Тем более что были они абсолютно беспочвенными. Но теперь хотя бы прояснилась причина такой вспышки со стороны княгини. А то мало ли что дурной женщине в голову вступило, может всё же решила от неё по-тихому избавиться, чтобы “последняя шалава” не мешала её грандиозным планам.       — Всего лишь хотела составить об этом маршале, — имя она произносить не стала, но и одного звания хватило, чтобы княгиня исторгла из своего рта ещё один поток брани, — собственное мнение. Вы так нелестно о нём отзывались, вот я и решила узнать сама…       — Мне даже интересно, деточка, что же ты решила узнать сама? — перебила её княгиня. — Как именно он предал родного брата? А вместе с ним и всех его сподвижников? Как, будучи глупой, мелочной тварью, всегда завидовал первородству господина Таррингера и тому, что именно он наследник рода? Как получил за своё предательство титулы, земли и все эти побрякушки, которыми увешивает себя с ног до головы? Какой из него полководец, он же трус! Или, может, хотела расспросить, как именно он уморил собственную племянницу, дочь господина Таррингера? Бедняжка Тамилла, девочке не исполнилось и пяти лет, в чём именно она провинилась? Что ещё ты хотела узнать?       Слова перемежались бранью, стонами и кряхтением, и свой рассказ княгиня с переменным успехом совмещала с попытками подняться. И на последних словах ей это всё же удалось. На всякий случай Мия отступила на пару шагов, но княгиня, которую шатало так, будто бы они и впрямь стояли на палубе галеона, вряд ли собиралась вновь на неё нападать. Да и кинжал отлетел куда-то к одной из беседок.       — Могли бы сразу всё рассказать! Относитесь ко мне как к какой-то глупышке, которая… Ай, да что тут говорить!       Княгиня хотела ей что-то ответить, но вместо этого опять закашлялась. Мия махнула рукой, будто пытаясь отогнать назойливую муху. Собственно, ничего нового она и не услышала. Она и сама догадалась, отчего княгиня столь тепло и любезно отзывалась об этом Таллионе. И почему он оказался единственным придворным с картийской кровью, причём столь высокопоставленным. За предательство ведь можно запросить высокую цену — и даже получить её, правда, со временем она может показаться и не такой уж высокой. Что уж говорить о риске когда-нибудь заплатить цену гораздо, гораздо большую. И даже пожалеть о содеянном. Мия прикусила губу, взвешивая в голове посетившую её мысль. И поймала себя на том, что так и ходит туда-сюда, как мечущийся на цепи зверь. Обтянутые шёлком ступни шуршат по шершавой древесине настила. И этот звук вместе с сиплым дыханием княгини вплетается в музыкальное полотно летней ночи. И ещё какой-то звук.       Мия вскинула голову. Прищурившись, осмотрелась по сторонам. Озаряемый лунным светом и редкими магическими светлячками пейзаж ничуть не изменился, даже кроны деревьев стояли недвижимыми, ветерок если и налетел, то уже стих. Может, ей показалось? Она потянулась к своим волосам, поймала выбившуюся из причёски прядь. Хотя растрёпанный пук более причёской называть не получалось. Несколько шпилек и вовсе выпали, одна зацепилась за воротник и царапала шею, которой и без того не поздоровилось.       — А ты перед ним так приветливо раскинула ноги! — откашлившись, продолжила свои нападки княгиня.       — Да не собиралась я с ним трахаться! — выплюнула Мия, продолжая озираться в поисках источника странного звука. — Сами говорите, что мужики поголовно головы теряют от хорошеньких мордашек! Да некоторым стоит лишь намекнуть на собственную доступность, и у них уже мутятся глаза. А что бы мне этим не пользоваться, а? Или это подлость? А под юбки кому ни попадя лезть не подлость?       — С “хорошенькой мордашкой” ты погорячилась, деточка! Давно в зеркало не заглядывала?       На эту попытку её поддеть Мия не отреагировала, развернулась и прошла немного дальше вдоль беседок. Княгиня, как видно считавшая, что разговор они пока не закончили, поковыляла следом. Доски настила скрипели под её поступью.       — Любопытно даже, что Гиллеар скажет про твои такие вот методы.       — Лучше подумайте, что бы вы ему сказали, если бы и впрямь меня прирезали, — ответила Мия, передёрнув плечами.       — То бы и сказала. Что ты предательница, и мало того, что снюхалась с предателем Таллионом, так ещё и работаешь на Ровентия.       Мия остановилась. Сглотнула внезапно ставшую вязкой слюну. По спине и пояснице забегали мурашки, и, несмотря на тепло летней ночи, ей стало зябко.       — Ага, так я и думала, — воодушевлённо ответила княгиня, и, хоть Мия и не смотрела в её сторону, наверняка с предвкушением потёрла руки. — Ты ему не сказала, да? Отчего же?       — Я не работаю на…       — Но ты здесь по его воле. Ты подчиняешься ему, по крайней мере господин Ровентий так и думает. Не правда ли? Приказы тебе отдаёт. Велит что-либо делать. Ты, деточка, похоже, у него на особом счету.       Каждое обвинительное слово казалось камнем, брошенным ей в спину. Мия боялась обернуться. Потому что… Она ведь и правда не сказала. Просто не могла. Сказать, что она не просто выполняет распоряжения пусть опасной, но безликой Гильдии Воров, а напрямую подчиняется Ровентию. И уж тем более признаться, что именно по его велению она отправилась в Белькур. Пусть и со своими целями, пусть и не намереваясь выполнять его распоряжения, прекрасно понимая, каким мерзавцем на самом деле является этот человек и за какое количество несчастий он ответственен. Но всё же…       Она даже представить не могла, как и с чего начать подобный разговор. И более того, знала, что если начнёт — ничем хорошим он не закончится. В лучшем случае Гиллеар велит ей в тот же миг покинуть дворец, в худшем… О худшем думать не хотелось. Но она не могла сейчас это сделать. Только не сейчас. Пусть она и тонула в болоте беспомощности, пусть её выворачивало от местной роскоши и местных нравов, пусть и ничего не могла сделать: ни как-либо помочь её порабощённым соотечественникам, ни даже толком защитить подругу. Но она не могла сейчас уехать. Это оказалось бы бегством ещё более трусливым, чем со свадьбы Булочки.       — Я всё же хорошо его знаю, деточка, — с каким-то мстительным самодовольством продолжила княгиня, — Гиллеар великодушный человек. Но никогда не простит предательства. Даже тебе. Особенно тебе.       Хотелось крикнуть, что этого не случится, и что Мия никогда его не предаст. На самом деле никогда, пусть и некоторые её действия… При желании можно было именно так и истолковать. Но вместо этого она на миг зажмурилась, вся обращаясь в слух, и выкрикнула:       — Да заткнитесь вы!       Княгиня опешила и впрямь заткнулась. Её заполошные крики утихли, словно из музыкального полотна летней ночи кто-то вытянул неподходящую к нему по цвету нить. Вместо них на разные лады заквакали лягушки. Застрекотали кузнечики. И что-то ещё.       Ещё одна нить не того цвета и текстуры.       — Неужели не слышите? — спросила Мия, подняв указательный палец.       Но, разумеется, княгиня ничего не слышала. Да и Мия не могла бы никак объяснить, что именно её беспокоит. Как будто ничего странного. Ничего такого, на что стоило бы обратить внимание. Но не с её слишком чутким, годами тренированным слухом, и привычкой всегда прислушиваться, вычленять непривычные, несоответствующие звуки, тревожно нарушающие общую гармонию. Например, шаги за стеной, шёпот беседы, которую нужно подслушать, храп спящего стражника. Или что-то ещё. Поначалу как будто чей-то стон или скорее звук затруднённого дыхания. А потом прерывистый стук и странный шорох. Звуки, неестественные для пустой беседки в ночном парке. Невозможные.       Мия развернулась и быстрым шагом, почти бегом направилась к дальнему концу галереи. Звуки стали чуть громче. Она ускорила шаг. Позади запыхтела княгиня Мэгдари, но на удивление ничего не сказала.       Жаль, что не удалось вырубить эту гадкую женщину так, чтобы не вслушиваться сейчас в её одышку.       Мия вбежала в крайнюю, самую последнюю в ряду беседку, откуда и доносились эти звуки, и остолбенела. На деревянном полу, в пятне лунного света, лежала девочка. На вид лет шести или семи, вряд ли старше. В светлом платье, украшенном кружевными лентами, с белёсыми волосами, тонкими как паутинки, и очень бледной кожей, она казалась брошенным на пол срезанным бутоном цветка. Ноги девочки дрожали в судорогах, их пятки отбивали по доскам тот самый ритм, который и смутил Мию. И ещё дыхание; воздух со сдавленным свистом вырывался из её рта.       Она подошла ближе, рассматривая детское личико. Круглое, с пухлыми щеками и маленьким носом с непривычно широкой переносицей. Глаза ребёнка были закрыты, веки подёргивались, а в уголках губ пузырилась слюна. При этом все её черты казались какими-то неверными, будто девочку слепили из воска, а потом забыли на жаре. Тело её тоже казалось каким-то странным: полноватое, и какое-то рыхлое, с непропорционально короткими руками и ногами. Что-то в этой девочке было невыразимо неправильным, во всех чертах сквозила чуждая дисгармония, от которой становилось тревожно. Но гораздо больше тревожило то, что с ней очведино случилось что-то дурное.       Мия опустилась на колени рядом с девочкой, чтобы приподнять её голову. Лунный свет скользнул по пухлым детским ручкам, и Мия ахнула. По ним от запястий до локтевых сгибов тянулись два глубоких пореза. Кровь запеклась по их краям, почти чёрная в неявном свете луны. Но при этом нигде больше, — ни на полу, ни на платье, ни на лице девочки, — её не было. А ведь от таких ран крови должно было натечь много, очень много. Ощущение неправильности происходящего показалось таким сильным, что у Мии волоски на загривке встали дыбом. И тут за спиной раздался испуганный возглас княгини:       — Это же… Это же принцесса Орделия.