Глава V. Невесты и их женихи

      Впрочем, Мие так и не удалось насладиться предложенным ей гостеприимством, хоть никакого наслаждения от того она и не желала, и не ждала. Ровно в тот момент, когда к назначенному времени она явилась в апартаменты принцессы, — десяток роскошных, декорированных на лоранский манер комнат в восточном крыле Солнечного павильона, — в тот же момент прибыл и запыхавшийся и чем-то донельзя перепуганный распорядитель. Утирая со лба пот и тщетно пытаясь скрыть дрожь в голосе, он передал королевское требование немедленно явиться в тронный зал. Принцесса Сатаринн, — очаровательная девушка лет двадцати, обладательница редчайшего сочетания льняных волос, смуглой кожи и зелёных глаз с лисьим прищуром, — перепугано ахнула, но поинтересоваться, чем вызвана такая срочность, не успела. Столь дерзко потревоживший её уединение распорядитель уже убежал, как видно, передавать это распоряжение далее.       Пока дюжина служанок приводила лорантийку в тот вид, в котором не стыдно было показаться перед королём и придворными, она громко и обильно сетовала о том, что их завтрак оказался сорванным, и приносила свои множественные извинения. Но быстро сообразила загладить свою вину тем, что предложила серенгарской вдове её сопровождать. Альна ваан Доорен, — а точнее игравшая её роль Мия, — тому ничуть не стала сопротивляться, и вскоре они вышли из Солнечного павильона и направились в сторону Королевского, где тот самый тронный зал и располагался. Полуденный зной только расходился, солнце палило нещадно, и две из сопровождавших служанок раскрыли над ними зонтики, а ещё две, идущие по бокам, взяли в руки опахала из павлиньих перьев.       Со своей стороны Мия разумно предположила, что саму её на эту аудиенцию могли бы и не пригласить. Ведь Альна ваан Доорен только-только прибыла во дворец, королю пока представлена не была, да и не успела обзавестись какими-никакими знакомствами. А так она сможет присутствовать на этом сборище, и узнать о его причинах. Точнее, она-то эти причины знала, как минимум, догадывалась. А вот для принцессы это пока оставалось загадкой:       — Ума не приложу, зачем же нас пригласили? Ещё и так рано! Я при дворе с начала весны, и подобного ни разу не случалось. Ах, я так волнуюсь, как бы не случилось чего страшного! — вторя своим словам, принцесса несколько наигранно ахнула и прижала ладонь к груди, а Мия лишь рассеянно кивнула и поддакнула ей. Бессонная ночь притупила все чувства, как будто с головой накрыв её колпаком из мутного стекла, так что не стоило и надеяться изобразить неподдельное удивление, и уж тем более беспокойство. К счастью, принцесса Сатаринн оказалась из тех девушек, кого не слишком-то интересовали слова собеседников:       — Быть может, будет объявлено о чьей-то помолвке! Или даже свадьбе, да! Вот завтра, к примеру, состоится свадьба юного Ромуальда, сына господина Ровентия, вы же знали? Вы приглашены? — впрочем, ответить на поставленный вопрос она не предоставила возможности и застрекотала с удвоенной силой: — Ах, свадьба, так чудесно! Я так рада за молодых, Ромуальд такой милый юноша! А его невеста… Тоже весьма милая девушка! При дворе так много милых девушек на выданье, не правда ли? А вот достойных молодых людей, как по мне, могло бы быть и больше! Ах, в наше время с этим так сложно. Особенно для высокородных девушек из коронованных семей, вы ведь понимаете, не правда ли?       Мия буркнула что-то, похожее на согласие, и скосила глаза на болтливую лорантийку, которая, очевидно, говорила в первую очередь о себе и на свои же сложности и сетовала. Ведь всем известно, что девицам подобного положения, девицам, в чьих жилах течёт королевская кровь, и уж тем более принцессам, надлежит выходить за мужчин столь же высокого положения, — за принцев или даже королей. А при дворе свободных женихов подобного рода не водилось.       — Праздник! — внезапно вскричала принцесса и даже подпрыгнула, фижмы её платья весело повторили это движение, и она на миг показалась эдаким жуком-переростком, безуспешно пытавшемся взлететь. — Роскошный праздник, вот почему нас приглашают! Нас ждёт самый потрясающий праздник, который только можно вообразить!       — В Белькуре и без того каждый день праздник, — скорее себе под нос пробурчала Мия, без всякой мысли о том, что болтливая принцесса вообще обратит на это внимание. Впрочем, когда они свернули на широкую главную аллею, лорантийка и сама пришла к выводу, что по такому пустяковому поводу их бы так спешно не собирали, и нашла ещё одну возможную причину:       — О, я поняла! Ко дню Единения небесного его величество желает видеть театральное представление, и чтобы актёрами были мы, жители Белькура! И сейчас нам выдадут наши роли!       Она зааплодировала своей догадке и продолжила трещать, Мия вымученно, но вполне угодливо ей улыбалась и не перебивала. И под этот непрекращавшийся стрёкот они дошли до Королевского павильоне, где и располагался тот самый тронный зал. Весь цвет Белькура собрался здесь, в огромном вытянутом зале с лакированным, блестящим как зеркало паркетом, яркой росписью на потолке и столь богатым убранством, что от позолоты, драгоценных камней и хрусталя зарябило в глазах. А ещё дыхание перехватило от царившей здесь духоты и не слишком-то аристократичных запахов. Солнце било в огромные окна, ни одно из которых не было открыто, безжалостно накаляя воздух. В углах Мия приметила квадратные колонны мутно-белого цвета, от которых исходил пар. Скорее всего те же, что она видела на маскараде. Но людей здесь было так много, а на улице так жарко, что никакого толка от тех колонн не было, и зал казался жерлом натопленной печи. Казалось, ещё чуть-чуть — и позолота лепнины расплавится и потечёт вниз по стенам. Дамы беспрестанно обмахивались веерами, мужчины утирали красные лица платками и оттягивали от потных шей прилипшие к ним кружевные жабо, а в толпе то и дело сновали прислужники, разносившие холодную воду.       Принцесса подхватила Мию под локоть и повела вперёд, поближе к возвышению в дальнем конце зала. Толпа угодливо расступалась перед особой королевской, пусть и чужеземной крови, хотя не все улыбки казались искренними. Да и шелест множества вееров, смешивавшийся в единый гул, чем-то походил на звук, который могли издавать сотни, тысячи, если только не больше тонких, слюдянисто-прозрачных крыльев, и Мия вздрогнула, на миг вообразив себя забравшейся в самый центр осиного гнезда. Но коротко мотнула головой, отгоняя эти мысли, и позволила себе украдкой рассмотреть собравшихся.       Видно было, что для всех без исключения эта аудиенция была неожиданностью, и многие прибежали сюда едва ли не прямо из постели. И не нашли времени для того, чтобы привести себя в должный вид. Мужчины поправляли криво сидевшие парики и застёгнутые не на те пуговицы камзолы; отёчные лица и замутнённые глаза с головой выдавали тех, кто вчера переусердствовал с вином и более крепкими напитками. А их смрадное дыхание, смешиваясь с кислым запахом пота и отдушек, которыми тот запах пытались скрыть, превращали каждый вдох в настоящий подвиг.       Дамы прикрывали веерами лица, которые при ярком солнечном свете выглядели не так выгодно, как вечером при свечах и тёплом свете магических фонариков. Некоторые из них не успели воспользоваться краской, и теперь щеголяли всеми своими морщинами, дряблыми щеками, оспинками и пигментными пятнами. А некоторые, наоборот, укрыли лица за слишком плотными слоями пудры и румян, и теперь походили скорее на безвкусно раскрашенных кукол, ко всему ещё и вышедших из-под рук неумелого мастера.       Пока они шли, принцесса Сатаринн с предположений о том, для чего же их всех здесь собрали, перешла на самую любимую при дворце и поистине неисчерпаемую тему. Сплетни. И за раз вывалила на голову Мие с десяток слухов разной степени скабрёзности. И всё никак не могла умолкнуть:       — Ой, а вот госпожа Ивелисса, вы же знаете о том недавнем скандале, который разразился с ней, её супругом, её горничной и её же бриллиантовым гарнитуром?       Мия кивнула, но принцесса всё же решила посвятить её в суть этого скандала. Под эту наинтереснейшую историю они нашли себе место в толпе, в одном из первых рядов к тому возвышению в конце зала, где располагался сам трон, уже со всех сторон окружённый самыми близкими к нему придворными.       Троном, конечно, Мия бы это не назвала — всего лишь обитое парчой лазурно-оранжево-белых цветов кресло, с высокой спинкой и подлокотниками, увенчанными золотыми головами льворлов. Сидевший на троне король барабанил пальцами прямо им по темечкам. До ушей Мии донеслось его нервное бормотание, обращённое как будто и к нему самому, и ко всем присутствующим:       — Уму непостижимо! Как могло такое произойти здесь, в Белькуре, в самом сердце нашей благословенной Дланью страны!       — Его величество как всегда прекрасно выглядит! — завидев, куда направился взгляд Мии, перевела разговор принцесса. — И господин Орингель, разумеется. Рада видеть его драгоценную супругу, говорят, шестая беременность даётся ей тяжелее всех предыдущих. Или седьмая? Не помню.       Мия раскрыла веер, переводя взгляд на стоявшего за троном мужчину — почти точную копию самого короля, но более молодую и не столь обрюзгшую, — и измождённую женщину рядом с ним. Женщина стояла, обхватив налившийся живот, и выглядела так, словно ещё чуть — и непременно упадёт в обморок.       — Все смиренно надеются на то, что госпожа Фелисса носит мальчика, — продолжила лорантийка. — Однако самые сведущие люди по форме живота предполагают ещё одну девочку. Её высочество так и не сподобилась произвести на свет ни одного сына — ни живого, ни мёртвого.       Та самая госпожа Фелисса, как будто ощутив, что речь идет о ней и её многострадальном чреве, сморщилась лицом и покачнулась, супруг подхватил её под локоть и помог устоять на ногах. Но присесть и уж тем более выйти на воздух этой надежде королевства не предложил. Как видно, на рождение мальчика и впрямь более не рассчитывал.       — А господин Ровентий прибыл не только со своими сыновьями, но и с будущей невесткой, этой Аврелией. Кажется, её первый раз вывели в свет после всего этого… Не спорю, она недурна собой, но право слово, при дворе много девушек интересней, и без отцов-изменников, не правда ли?       Повинуясь словам принцессы, Мия посмотрела и на господина Ровентия, и на бедняжку Аврелию, которую он держал под руку. Будто бы боялся, что она убежит, хотя по бледному, болезненному лицу девушки, за последние полтора месяца утратившему нежный цвет и свойственную юности мягкость, было очевидно, что она на то не способна.       — Милому Ромуальду кого только не прочили в невесты, а он будет вынужден довольствоваться этой унылой девицей, — с явной досадой посетовала принцесса и кивнула в сторону стройного черноволосого юноши. Он стоял по другую руку своей наречённой, но в отличии от отца, держал руки за спиной и будто бы нарочно её не касался. Да и вовсе не походил на того, кто вскоре должен вступить в желанный брак. Хотя, разумеется, Мия прекрасно знала, что брак тот желанен в первую очередь для его папеньки.       — Завтра мы потеряем самого перспективного жениха, какая досада! — не унималась принцесса, — И как жаль, что его младшие братья ещё совсем мальчики, да и поговаривают, что их помолвки с маленькими принцессами уже решены и скоро свершатся.       Мия прищурилась, переводя взгляд со старшего сына господина Ровентия на стоявших подле него братьев. Всё же, детьми их никак не удавалось назвать — обоим было не меньше четырнадцати лет. Ростом они уже не уступали старшему Ромуальду, который меж тем на голову превзошёл своего коренастого отца. Да и все трое на отца ничуть не походили, и своей внешностью, статью, иссиня-чёрными волосами, молочно-белой кожей и высокими скулами пошли в картийскую породу. Тарсийская кровь в них если что и сделала, то чуть смягчила черты лица, придала губам того же Ромуальда чувственный изгиб, что, вкупе с положением и состоянием папаши, очевидно, и делало его самым завидным белькурским женихом.       И тут у трона произошла некая сумятица. На возвышение с удивительной прытью поднялась сухонькая старушка и направилась прямиком к господину Ровентию. И более того, — оттиснула от него всё более походившую на бледного призрака Аврелию, схватила за руку и что-то торопливо зашептала ему в самое ухо. Мия прищурилась. Судя по тому, что старушке никто не противодействовал, она тоже была из приближённых к королю. Более того — именно она на том маскараде сидела рядом с первым королевским советником и весьма мило беседовала. А сейчас она, кажется, чем-то была огорчена или даже испугана. Интересно, чем же именно?       — И кто это? — скорее сама у себя, но всё же вслух спросила Мия.       — Госпожа королевская тёща, вот кто, — раздался рядом грубый со смешком голос, и кто-то подхватил Мию под вторую руку.       — О! Понятно, — ответила она столь внезапно подошедшей княгини Мэгдари.       — А этот господин… Он при дворе совсем недавно, прибыл незадолго до вашего приезда, — меж тем не умолкала лорантийская принцесса и веером указала на мужчину в тёмной мантии, — кажется, мэтр Фиделиан или как-то так. Судя по всему, он чародей. Хотя в последнее время при дворце кроме Покорных и нет чародеев. Нужно бы о нём разведать…       Впрочем, воодушевления в голосе принцессы не звучало. Да и внешность упомянутого чародея ни к какой заинтересованности не располагала. Далеко не молодой мужчина, худой, если не сказать тощий, с длинной тонкой шеей, узким лицом и крючковатым носом, он походил скорее на птицу-падальщика. Да и выражение лица у него было таким, словно он падали наелся. Имя его, правда, показалось смутно знакомым… Но после бессонной ночи всё вокруг казалось смутным и зыбким, и Мия тут же выкинула это из головы.       За всеми этими обсуждениями они и не заметили, как его величество король Огиделий III наконец объявил, по какому же поводу они здесь собрались. И теперь, притопывая каблуками своих туфель и гневно тряся руками, требовал немедленно найти и сурово покарать неких нечестивцев. В чём именно была вина тех нечестивцев он, правда, не уточнял, да и говорил чересчур путанно, по всему виду находясь в чрезвычайном смятении. Но для Мии в его речах никакого секрета не было. Как и ещё для кого-то в этом зале, чей замысел прошедшей ночью, очевидно, не удался.       Как будто устав бороться с никак не поддававшимися ему словами, его величество схватил за руку стоявшую рядом с троном женщину в белом платье и вытолкнул перед собой. Женщина выглядела явно испуганной и болезненно-бледной. Издали её глаза казались непривычно большими, хотя подобный эффект производили синюшные тени под нижними веками.       — И кто же, скажите мне, кто посмел поднять руку на сей невинный цветок? — тем временем выкрикнул король и театральным жестом указал на неё.       По залу прокатился вздох удивления, а вслед за ним сокрытые за шелестом вееров едкие фразочки о невинности сего цветка. А следующей волной — на множество голосов выраженное сомнение, только ли о руке идёт речь.       Король от такого побагровел и топнул ногой. Стоявшая перед ним Булочка — а именно ею и была та женщина — вздрогнула и, сцепив перед собой руки, опустила голову. Смоляно-чёрная волна волос скользнула по белому шёлку платья, частично скрывая её лицо. В этом спектакле она по задумке должна была исполнить роль жертвы, но сейчас выглядела скорее как выведенная к позорному столбу преступница.       — На госпожу Магнолию этой ночью было совершено покушение, — попытался прийти на помощь своему королю господин Ровентий, но и это не помогло. И его формулировка оказалась немного расплывчатой, и по залу вновь прошлись шепотки о том, как же именно выглядело это покушение. Выставленная на этот позор Булочка цветом лица сровнялась со своим платьем, а господин Ровентий, дабы положить конец этим разговорчикам, уточнил:       — На жизнь госпожи Магнолии было совершено покушение.       И кратко объяснил, что же именно произошло этой ночью и что же именно вынудило его величество досрочно прекратить загон оленя и вернуться во дворец. Мия даже ощутила лёгкую гордость за то, что господин первый королевский советник по нотам расписал происходившее именно так, как она и задумывала.       — А, вот в чём дело. Как полагаете, таар Альна, кто бы мог пойти на подобное? — негромко спросила всё ещё державшая её под руку княгиня Мэгдари.       В ответ Мия лишь пожала плечами, а вот княгиня, похоже, имела на этот счёт уже сложившееся мнение:       — По мне, тут и сомнений быть не может. Понятно, кому это может быть выгодно.       Мия обернулась к ней, и княгиня кивком подбородка указала на ту самую старуху, бывшую, между прочем, королевской тёщей. И стоявшую подле господина Ровентия, державшую его за руку и что-то тихо ему говорившую.       — Его величество втаптывает в грязь и её дочь, и весь их род связью с этой… — пояснила княгиня Мэгдари, кивнув теперь уже в сторону стоявшей перед троном Булочки, — Конечно, нет ничего нового в том, чтобы король завёл себе любовницу… Даже столь низкого происхождения, даже из борделя. Для короля это не в новинку, в его постели кто только не побывал. А если говорить о роли фаворитки… То это весьма почётная роль, поверьте мне. Но тут важно знать своё место, а не претендовать на… А эта бордельная девка так задурила голову его величеству, что тот отослал её высочество королеву Мальсинту из дворца и по слухам, подумывает о том, чтобы отправить её в монастырь и аннулировать брак. Не правда ли, неслыханно?       Мия рассеянно пожала плечами. Что-то она сомневалась в том, что, коротая с королём время в постели, подруга настраивает его против королевы, и уж тем более желает сочетаться с ним браком. Да, когда-то давно, в приюте, и позже, когда они обе были крысятами, Булочка любила помечтать о том, как однажды её встретит прекрасный принц, или наследник древнего рода, или ещё какой-либо знатный юноша, влюбится в неё и сделает своей супругой, несмотря на разницу в их положении. Но ведь то были лишь глупые детские мечты, не так ли? Обе они уже давно не маленькие наивные девочки, и обе знают, что в жизни так не бывает. Знатные господа не влюбляются в уличных девок. А короли не женятся на шлюхах. Никогда. Последнее она даже произнесла вслух, и княгиня тотчас ей ответила:       — Вы абсолютно правы, таар Альна. Всё именно так. И как видите, не стоит забывать эту простую истину, иначе напоминание о ней может не понравиться. Готова поставить на то свою самую доходную шахту, что именно семья её высочества королевы Мальсинты заказала убийство этой потаскухи. А многоуважаемый господин Ровентий всё и организовал. Он давний пособник этой семейки.       Мия, пусть и скривила губы, заслышав, как княгиня величает её подругу, но сдержалась от того, чтобы облечь своё негодование в слова. А потом нахмурилась, присматриваясь к той самой королевской тёще. И подумала, что, пусть она и не была азартной, но подобную ставку приняла бы. И в скором времени, возможно, стала бы гордой владелицей целой шахты, что бы в той шахте ни добывали.       Потому что сколь бы унизительным для королевы и её семейства ни была связь короля с Булочкой, им эта связь, похоже, на руку. Иначе зачем бы господин Ровентий, со слов княгини тесно с этой семьёй связанный, сам привёз её подругу ко дворцу? И сам так или иначе свёл с королём? И даже если его величество увлёкся своей любовницей сильнее, чем замышлялось изначально, то господин Ровений, вне всякого сомнения, мог в любой момент это прекратить. Например, отправив Булочку обратно в Дом Цветов. Нет, что-то здесь нечисто. К тому же, если припомнить разговор с той фарфоровой девицей на маскараде, королеву отослали от дворца четыре месяца назад… А Булочка прибыла сюда не так уж давно, вскоре после Солейнтера.       — Быть может, дело всё же не в браке? — задумчиво протянула Мия. — Быть может, убийство этой женщины заказала та, кто желает оказаться на её месте? Или кто на это место рассчитывал, но был от него оттеснён? Раз уж роль королевской фаворитки столь почётна, как вы, княгиня, говорите, то наверняка есть много женщина, алчущих этой роли.       Княгиня Мэгдари не успела ответить на этот вопрос, вместо неё в разговор вторглась болтливая лорантийка:       — О, не думаю, не думаю! Поверьте, я бы не назвала эту роль ни почётной, ни желаемой. Вы при дворе недавно и не всё знаете… Но вряд ли здесь есть кто-либо, мечтающий занять место этой женщины. Его величество довольно… Прихотлив. И импульсивен. Двух его последних фавориток казнили, когда он ими пресытился. А троих перед этим — лишили титулов и отправили на каторгу.       Заслышав это, княгиня кашлянула, но ничего не сказала.       Тем временем король продолжал возмущаться тому, что, образно выражаясь, пригрел на груди какую-то змею и пустил во дворец предателей, а лорантийская принцесса вновь перешла на обсуждение собравшихся дам и господ.       — Посмотрите на госпожу Леонидию, — указала она веером на низенькую женщину, в наспех уложенных волосах которой кое-где виднелись забытые папильотки, а с лица стекали потоки белой пудры, смешавшейся с потом, — и на её дочерей. Она как будто велит модистке делать декольте для их платьев всё ниже и ниже! Не ровен час и мы засвидетельствуем неимоверный конфуз, когда…       Вместо слов принцесса резко подалась вперёд и вверх, изображая, как выпрыгивают из этих слишком низких декольте груди девушек, а потом захихикала, вновь прикрываясь веером.       — Что только не сделаешь, лишь бы сбыть таких с рук, — добавила она, без особого стеснения разглядывая двух упомянутых девиц.       Девицы и правда оказались не слишком привлекательными, — невысокие, с тонкими волосами, косенькими глазками и выступающими верхними зубами. Правда, фигуры, столь отчаянно демонстрируемые усилиями их матушки, у них и впрямь были отменными. Может, в этом и есть смысл, и какого-нибудь юнца, в силу возраста, падкого на именно эти выставленные на всеобщее обозрение прелести, и получится привлечь таким нехитрым способом.       И тут Мия поймала себя на том, что рыскает взглядом по залу, заглядываясь то на одну девицу на выданье, то на другую, на их слишком глубокие декольте и перетянутые корсетами талии, напудренные личики, тугие локоны, наивно распахнутые глазки и соблазнительно приоткрытые губки. И сквозившее во всех них желание подать себя с самой лучшей, самой выгодной для их наружности стороны, и тем самым привлечь самого выгодного жениха. Например, короля. А кто, как не принцесса Сатаринн, особа королевской крови, не могущая выйти замуж за человека статусом ниже, более всего в том могла быть заинтересована? Пусть роль фаворитки при его величестве не так уж привлекательна, как говорила о ней княгиня Мэгдари, но вот за то, чтобы стать королевой, много можно сделать. В том числе и убить.       — Предположу, что если кто и пожелал смерти этой госпожи Магнолии, — старательно скрывая вспыхнувшую в ней злобу, произнесла Мия, — так это желающая стать нашей новой королевой девица.       Принцесса Сатаринн, возможно всё же считавшая её негодование, обернулась, удивлённо округлила губы и приподняла брови.       — Что вы! Никто вовсе не мечтает выйти замуж за короля! Более того — это весьма пугающая перспектива.       Тут уже пришло время Мии лицом выражать удивление. Принцесса хихикнула, прикрываясь веером, и с эдаким снисхождением, присущем осведомлённому о неких сакральных тайнах лицу, доверяющему те тайны непосвященному, принялась объяснять:       — Вы при дворе недавно и не всё знаете. Но у нашего славного короля Огиделия III есть некоторые проблемы… Нет-нет, вовсе не те, что могут помешать мужчине разделить ложе с женщиной. Скорее те, из-за которых у короля до сих пор нет наследника. И единственное его дитя родилось более десяти лет назад, к тому же родилось… Таким, как принцесса Орделия, вы понимаете, о чём я.       Пусть Мия и не совсем понимала, о чём она, но то, что принцесса намекает на королевское бесплодие, поняла. И это её даже не удивило, она как будто и не первый раз об этом слышала.       — Понимаете, это доподлинно известно всем, кроме самого короля, который до сих пор надеется обзавестись наследником. Мужчины… Никогда не в силах принять собственное бессилие. И да, его величество время от времени заводит речь о том, чтобы развестись с его высочеством королевой Мальсинтой и взять в жёны другую женщину. Но любая, на которую падёт королевское внимание, должна понимать, какие риски это внимание несёт. Тем более брак. Коли его величество всё же возьмёт новую супругу… От неё будут ожидать немедленного рождения наследника! И на то ей вряд ли дадут более пары лет. А после… В лучшем случае монастырь. А в худшем…       Принцесса провела сложенным веером вдоль своего горла и вновь захихикала. Донельзя удивлённая такими откровениями, Мия обернулась к княгине, и та широким кивком подтвердила эти слова. И похоже, что ни для кого ни в Белькуре, ни во всей Тарсии то не было секретом, раз уж даже она где-то когда-то слышала о том, что его величество не в состоянии более зачать дитя.       Мия задумчиво прикусила губу и нахмурилась. По всему выходило, что от смерти королевской любовницы никто и не получал выгоды. Выгоды достаточной для того, чтобы изощряться с подсыланием к ней убийцы.       — Кто же, кто же защитит сей цветок от посягательств? — тем временем распалялся король и даже привскакивал на своём троне, словно в сидение какой-то шутник зашил с десяток игл.       Желающих не находилось, а сам нуждавшийся в защите “цветок” так и стоял на всеобщем обозрении, потупившись и сцепив перед собой пальцы, словно пытаясь таким образом защититься от направленных в её сторону острых взглядов. Даже думать не хотелось, что более унизительно, — вот так стоять или делить ложе с обрюзгшим, глупым мужчиной, по досадному стечению обстоятельств являвшемся королём Тарсии.       — Вот вы! — тем временем указал он пальцем в сторону какого-то человека в мундире, увешанном орденами и знаками отличия. — Коли вы не можете защитить эту невинную женщину, разве вы сможете защитить нашу страну от посягательств врагов? За что, за что я назначил вас маршалом, скажите?       — За то, что ты подлец и предатель, — низким, едва различимым шёпотом, достигавшим лишь ушей Мии, вдруг подсказала княгиня Мэгдари.       Мия чуть ли не подпрыгнула от такого и поражённо уставилась на княгиню. Но та успела принять совершенно безразличный вид, как будто ничего такого и не говорила. Мия пару раз моргнула и вернула своё внимание к тому самому “подлецу и предателю”, чтобы получше к нему присмотреться. И он сильно отличался от всего своего окружения.       Даже издали он выглядел высоким, и едва ли не на голову возвышался над кривоногими, пузатыми вельможами в напудренных париках. Пусть и уже немолодой, с редкой проседью в волосах цвета вороного крыла, но с безупречной армейской выправкой, гордым разворотом плеч и с литыми мускулами, заметными даже под плотной тканью мундира. И, судя по всему своему облику и хищным чертам лица, он определённо был картийцем. Что несколько удивляло, ведь после восстания господина Гиддеона всех картийцев, пусть даже в том восстании участия не принимавших, отлучили от престола и сняли с более-менее важных должностей при дворе. А этот, как оказалось, был целым маршалом и стоял так близко к королю! Вдвойне удивляло то, с какой ненавистью и презрением княгиня Мэгдари говорила об очевидно её соотечественнике.       — Маршал Таллион… — тем временем с придыханием произнесла принцесса, смотревшая на того же мужчину, и её яркие глаза подёрнулись поволокой, а грудь начала вздыматься чаще. — Ах, какой он… И ведь возраст его ничуть не портит, не правда ли?       В ответ Мия издала невразумительное мычание, но никакого ответа от неё и не ждали.       — Он неприлично богат, владеет обширными землями, замком близ Лорнара, виноградниками на юге. Красавец… Маршал… Вдовец…       — И жидкая душонка, — добавила княгиня, но упорхнувшая в свои сладкие мечты лорантийка вряд ли то услышала.       — Что вам сделал этот маршал? — шёпотом спросила Мия, но княгиня Мэгдари лишь махнула веером и презрительно фыркнула, как недовольная кобыла.       Его величество меж тем продолжил распекать этого, по его мнению, нерадивого маршала, а тот лишь мямлил что-то невразумительное, что никак не соотносилось с его грозным обликом. А ещё, как Мие показалось, украдкой переглядывался с тем самым мэтром Фиделианом, если только она правильно запомнила его имя.       — Целый дворец прохиндеев, бездельников и предателей! — всё верещал и верещал король. — Сидите тут на моей шее, да я вас всех разгоню! А кое-кого и повешу, вот увидите! Никому, никому нет веры! Разве что кроме моих Покорных! Вот единственные, на кого я могу положиться!       Он распалялся всё сильнее, тряс кулаками, сучил своими короткими ножками и громко топал каблуками туфель. И из его королевского рта наверняка во все стороны летела слюна, как из пасти взбесившейся собаки. Как видно, в попытках его успокоить и вернуть королю подобающий ему по статусу вид, в эти крики вклинился господин Ровентий:       — Ваше величество, — произнёс он таким елейным и умиротворяющим тоном, как будто говорил с душевнобольным или с припадочным капризным ребёнком, — я распоряжусь, чтобы к охране Цветочного павильона приставили нескольких Покорных…       — Нет! — возопил король и громче прежнего топнул ногой. — Вы уже дораспоряжались! Лайтен, сюда!       Послушный его словам, из-за трона в тот же миг выступил упомянутый глава Покорных, в неизменном оранжевом камзоле и с ярко-рыжими, огненными волосами, в этот раз забранными в хвост. Король требовательно схватил его за манжет, заставляя встать рядом с Булочкой, и промолвил:       — Поручаю вам защищать госпожу Магнолию. Лишь вам я могу вверить жизнь и безопасность сего драгоценного цветка. Велю вам сопровождать её везде и всегда, ни на миг не оставлять одну, быть рядом днём и ночью, и истово следить за тем, чтобы никто не посмел свершить против неё какое-либо зло.       Говорил он с такой патетикой, тоном столь величественным, словно жаловал этому Лайтену титул, нарекал важным должностным лицом или же награждал орденом за неимоверные заслуги перед королевством. А по залу вновь поползли шепотки и смешки, и со всех сторон послышались скабрёзные реплики. Например, о том, как же будет выглядеть это самое «нахождение рядом днём и ночью». Ночь, разумеется, интересовала присутствующих более всего.       Сам же Лайтен на то ничего не сказал, и по его лицу, вечно хранящему спесивое выражение, и по гулявшей по губам презрительной ухмылке, никак не удавалось определить, как он относится к перспективе служить верным сторожевым псом королевской любовницы. А вот королю его задумка, похоже, даже слишком понравилась. Закончив речь, он гадливо захихикал. А потом, потирая руки, добавил:       — А дабы соблюсти все приличия… Вы поженитесь!       Тут все голоса разом смолкли, и тишина волной прокатилась по залу. У Мии перехватило дыхание, будто бы та волна разбила накрывший её стеклянный колпак, наотмашь ударила в живот, а осколки впились ей в лицо. Не отдавая себе отчёта, она схватила за руку стоявшую подле княгиню, да так крепко, что та шикнула от неожиданности и спросила:       — Отчего вас это так взволновало, таар Альна?       — Но как… Зачем… Пожениться? Он же… Он же…       Ей всё никак не удавалось подобрать подходящих слов, чтобы выразить всю глубину своего шока, и уж тем более объяснить его суть княгине. А та, возможно по-иному истолковавшая её поведение, ответила:       — А, вот вы о чём! Зачем его величеству делить эту потаскушку с кем бы то ни было, ещё и самолично выдавать её замуж? Прозвучит удивительно, но это весьма изящное решение. Ведь магическая клятва не позволит Покорным как-либо предать короля или действовать против его воли и его интересов. Этот Лайтен, даже будучи законным мужем этой… женщины, не сможет её и пальцем коснуться. Простите, даже разделяя с ней одну постель, а именно это ему, похоже, и придётся делать, дабы защищать королевский “цветочек” от всяческих посягательств. Нельзя не отдать должное нашему королю, не правда ли?       — Да уж, — прошелестела Мия, изо всех сил цепляясь за остатки самообладания.       Она попыталась поймать взгляд Булочки, но подруга так и стояла, не поднимая головы. Только лицо на вид стало ещё бледнее и приобрело какой-то нездоровый, сероватый цвет. Её новоявленных жених ненадолго скосил на неё взгляд, но, разумеется, никак не пытался опротестовать повеление его величества. Как видно, клятва Покорных и такого не допускала. А вот господина Ровентия эта новость, кажется, даже повеселила. Ровно до того момента, когда король сказал:       — Ну вот и порешили, замечательно! Тогда завтра же мы сыграем свадьбу!       — Завтра? — с внезапным холодом уточнил первый королевский советник.       — А к чему время зря тратить? К тому же завтра свадьба вашего сынишки, вот мы и устроим двойной праздник! Знаю я эти чопорные церковные действа, такая скука смертная! А так мы вдоволь повеселимся!       Предложение объединить свадьбу его старшего сына и наследника со свадьбой королевской подстилки, как некоторые именовали госпожу Магнолию, явно не впечатлило господина Ровентия, и выглядел он обплёванным. Король на то, разумеется, никакого внимания не обратил, захихикал ещё менее приятным образом, вскочил на ноги, воздел руки к расписным потолкам и воскликнул:       — Как замечательно! У нас случится целых две свадьбы! В два раза больше веселья, ну же! Что же вы не радуетесь! Аплодируйте, аплодируйте!       Подавая пример остальным, он принялся громко хлопать ладонями, и собравшиеся без всякого энтузиазма стали нестройно ему вторить. Очевидно, перспектива двойного праздника никого из них не радовала, и гулять на свадьбе “королевской подстилки” никто не желал. Но и как-либо возражать королю дураков не нашлось, даже из числа самых приближённых к трону. Даже господин Ровентий проглотил это унижение, сдержанно поклонился королю, как будто благодаря за оказанную ему честь, и отошёл от трона к поджидавшей его госпоже королевской тёще. Они о чём-то зашептались, а король подал знак церемониймейстеру, и тот зычным голосом, прокатившемся по всему залу, произнёс:       — Княгиня Мэгдари эс’Гадарр!       Стоявшая рядом с Мией княгиня пробурчала себе под нос заковыристое картийское ругательство, передала Мие хрустальный бокал с водой, который только что взяла с подноса прислужника, и выступила вперёд, прямо под взгляд короля.       — А что же по поводу вашего брака? — усаживаясь обратно на трон, спросил он.       — Пощадите, ваше величество. Три свадьбы да в один день.       — Для вас мы подберём другой день! Любой, какой пожелаете, но не слишком отдалённый. Вы и так тянете неимоверно. Право слово, негоже так долго носить траур.       — По возлюбленному супругу, столь скоропостижно покинувшего сей свет, можно носить траур и до конца жизни, — смиренно ответила княгиня и опустила голову, изображая скорбящую вдову. Но что-то в её тоне позволило усомниться в том, что она своим вдовством сильно тяготится.       — Полно вам, — запротестовал король, — самое время присмотреть подходящего жениха. Вы ведь ещё молоды и успеете произвести на свет дитя, а может, и не одно.       — Смею напомнить вашему величеству, что у меня уже есть сын.       — Всего один! Весьма недальновидно ограничиваться одним сыном, не правда ли? Мало ли что может случиться.       От этой пусть и завуалированной, но всё же угрозы, княгиня гордо вскинула подбородок, выпрямилась так, словно одета была не в платье из тёмно-винного бархата, а в латные доспехи, и глядя королю прямо в глаза, ответила:       — И я, и весь Карт в силах обеспечить мальчику безопасность.       Тон её голоса похолодел ещё сильнее. И пусть она смотрела на его величество снизу вверх, стоя перед тем возвышением, на котором располагался трон, пусть стояла одна, а за спиной короля толпились его приближённые, пусть у неё, в отличии от гвардейцев в парадных мундирах, не было в руках никакого оружия, кроме сложенного веера. Пусть она была всего лишь женщиной, коих мужчины никогда не воспринимали всерьёз и не считали достойными противниками, в ней ощущалась скрытая сила, возвышавшая её над всеми. И над королём в первую очередь.       И как видно, он тоже это почувствовал. Заёрзал на троне, опираясь то на один подлокотник, то на другой. Каблуки его туфель чиркали по полу, а потом его величество сел глубже, так, что его короткие ноги более не доставали до пола. Возможно, таким образом он пытался казаться выше и принять более грозное положение, но впечатление производил противоположное. Конечно, сказать ему о том никто бы в жизни не осмелился, и как-либо это комментировать тем более, но Мия всё же различила в толпе пару сдавленных смешков.       — В старые добрые времена, княгиня, — покряхтывая, словно бы он сильно запыхался от этих попыток устроиться поудобнее, произнёс король, — я бы велел вам выйти за того, на кого укажу. И соответственно покарал бы за отказ и любое промедление.       Он пытался говорить так, как и подобает королю. Тем более королю, который угрожает своенравной аристократке. Но при всём усердии голос его не звучали ни волевым, ни властным. Сталь в нём, если когда-то и была, давно истёрлась, и подобным голосом если и можно было раздавать приказы, то не подданным и не армии, а разве что слугам. Например, велеть поднести ночную вазу. Да и ерзать на троне он не переставал, как будто ему в панталоны перца насыпали. Сквозь толпу потекли смешки, Мия и сама не смогла сдержать ухмылки и скрыла её за раскрытым веером. А княгиня тем же ледяным, как вершины картийских гор, тоном ответила ему:       — В старые добрые времена, ваше величество, для этого вам пришлось бы собрать армию. И с той армией явиться под стены Крар’Раг, моего родового замка, что в самом сердце Карта. Горные перевалы которого помнят много желающих указать, что и как нам делать. И уж тем более желающих как-либо покарать картийцев, пренебрегших подобными указами. Их кости до сих пор лежат на дне самых глубоких шахт и ущелий, ваше величество.       Пусть солнце и не спряталось за облаками, но после этого в зале ощутимо похолодало. До чутких ушей Мии даже донеслось оброненное кем-то слово “измена”. А потом ещё одно. Маршал Таллион положил ладонь на эфес богато украшенной сабли, а господин Ровентий нахмурился. А король так и замер с открытым ртом, и наконец-то перестал елозить на троне. И, похоже, готовился вот-вот объявить княгиню изменницей, повелеть схватить её и бросить в застенки крепости Мертенай.       Княгиня Мэгдари, возможно, ощутившая это как никто другой, вдруг всплеснула руками и, вдоволь смягчив свой голос, добавила:       — Однако к чему нам, просвещенным людям, вспоминать подобное варварство! И кто я такая, чтобы перечить воле нашего славного короля! Коли есть среди присутствующих тот, кто пожелает взять меня в жёны, я не оскорблю его отказом.       И с этими словами принялась вразвалочку прохаживаться по залу, поворачивая голову то к трону, то к толпе тех, кто к нему допущен не был. И обращалась то к одному из присутствующих мужчин, то к другому:       — Господин Эрремальд! Рада вас видеть! Как ваше здоровье? Слышала, весь прошлый год вы мучались кашлем, надеюсь, сейчас вам уже легче? Зимнее поветрие, от которого скончался мой первый супруг, особенно опасно для тех, кто слаб лёгкими.       Лица этого господина Эрремальда Мия не видела, но не сомневалась, что он побледнел и отшатнулся, когда остановившаяся перед ним княгиня потянулась поправить лацкан его камзола. И к нему даже вернулся упомянутый кашель, да такой сильный, что в приступе он согнулся пополам, а стоявший рядом юноша, — возможно, его сын, — подхватил папашу под руку и повёл к выходу. А княгиня продолжила своё шествие по залу. Ещё пара вельмож удостоились её внимания, и для каждого она находила подходящие слова, пусть и крайне вежливые, но при этом не вызывающие ровным счётом никакого желания претендовать на её пухлую руку и гораздо более твёрдое сердце. А после она обратила внимание и на стоящих у трона.       — Господин Таллион. Быть может, вы желаете стать моим супругом?       У господина маршала от этого вопроса дёрнулась щека. И пожалуй, будь он не таким высоким, он непременно попытался бы спрятаться от внимания княгини за напудренным париком какого-нибудь вельможи. А та, меж тем, продолжала:       — Вам так будут рады в Карте. Вы даже вообразить не можете, сколь тёплый приём вам уготовят. За все ваши… свершения. Я, право слово, буду безмерно рада стать вашей супругой.       И пусть Мия и не могла понять, о каких именно “свершениях” она говорит, угрозу в словах княгини она ощутила. И без сомнения, маршал Таллион её тоже ощутил, угрозу неприкрытую, как если бы княгиня вынула из складок своего платья кинжал и приставила к его горлу. Что, вне всякого сомнения, она бы хотела, и возможно планировала сделать.       Вновь сгустившуюся атмосферу в зале разрядил обморок госпожи Фелиссы. И пока её приводили в чувство, отпаивали водой, а потом и вовсе понесли прочь из душного павильона, княгиня, напоследок отвесив королю неуклюжий из-за собственных габаритов поклон, вернулась на своё место и вновь подхватила Мию под руку. Дышала она тяжело, с присвистом, как после долгого бега, а лицо блестело от выступившей испарины.       Впрочем, король уже потерял к ней всяческий интерес, да и ко всему сборищу в целом. Он принял от лакея бокал вина, отхлебнул и устроился на троне так, словно собирался предаться дневному сну. Кое-кто из его приближённых уже покинул павильон, в том числе и Булочка, и Мия с тоской подумала о том, что вряд ли у неё будет возможность ещё хоть раз встретиться с подругой, раз уж этот мерзавец Лайтен теперь будет всюду её сопровождать. Да и многие в зале сообразили, что аудиенция подошла к концу, и засобирались на выход. Воздух заполнился шорохом юбок, шарканьем подошв и шелестом приглушённых голосов. Мия тоже заозиралась, пытаясь сообразить, как бы ей не затеряться в толпе, и тут вновь прогрохотал голос церемониймейстера:       — Таар соорен Альна ваан Доорен!       Она сперва и не поняла, что обращение адресуется ей, и вздрогнула лишь когда княгиня Мэгдари пихнула её в бок.       На шее, и без того взмокшей от жары, выступили капельки пота и побежали вниз под ворот платья. В животе скрутился липкий узел страха, и на нетвёрдых ногах Мия вышла вперед, в свободное пространство перед троном. Кое-как исполнила реверанс, ощущая, как от её щёк отливает кровь. Спину ей жгли взгляды придворных, и все стоявшие подле трона тоже с любопытством её рассматривали. Мысли, для чего её вызвали, пугали одна больше другой, и взгляд сам собой задержался на саблях, висящих на богато украшенных перевязях на поясах гвардейцев. А если кто-то следил за ней, а если кто-то видел, как этой ночью она под личиной служанки посещала Цветочный павильон, а если кто-то разгадал подлинную её личину, то что тогда? А вдруг и сам господин Ровентий так или иначе выведал о ней всю правду?       Перепуганная до полуобморока, она не сразу расслышала дальнейшие слова церемониймейстера и даже когда расслышала — не сразу поняла. Но когда поняла, облегчение волной прошлось по телу. Оказалось, что её всего-то пригласили, чтобы официально представить королю.       В этой церемонии Мия мало что смыслила и просто выслушивала слова церемониймейстера, перечислявшего титулы и достижения всех родственников этой Альны ваан Доорен, которой ей приходилось притворяться. Короля, похоже, это тоже не интересовало, более того, не дожидаясь окончания церемонии, он с неизменным кряхтением сполз с трона и, спустившись с возвышения, направился на выход. Присутствующие расступались перед ним и низко кланялись, а дамы как будто соревновались в том, чей реверанс окажется изящнее.       — Ваше величество! Ваше величество!       Расталкивая недовольно галдящих господ, к королю протискивался субтильного вида человечек, с острыми, какими-то крысиными чертами лица. В руках у него были кипы бумаг, перевязанные истертыми ленточками. Он выхватил один из листков, исписанных мелким почерком, и потрясая им над головой, вновь выкрикнул:       — Ваше величество!       Король наконец обернулся и со скучающим видом воззрился на говорящего. Тот вытащил из своих папок ещё несколько листов, протянул их королю и затараторил:       — Неурожай из-за засухи, ваше величество… Этой зимой королевству грозит такой голод, о котором не слыхивали уже полсотни лет. Нужно срочно закупать зерно у других государств, кого не коснулось это бедствие. В казне на то не хватит золота, но я разработал план по урезанию расходов, в том числе на содержание дворца, вот…       Он всё тряс своими бумажками, едва ли не совал их королю прямо в лицо. Его величество это не слишком-то оценил, а на последних словах и вовсе возмущённо выкрикнул:       — Урезать расходы? Что за глупости.       — Но людям не хватит хлеба…       — Так пусть едят что-нибудь другое! — гневно выкрикнул король и выбил из рук этого с крысиным лицом его бумаги, развернулся на каблуках и пошёл прочь.       Исписанные листы, лениво порхая, разлетелись по всему залу. Какой-то вельможа наступил на один, женщина в аляписто-розовом платье прошлась по другим, ещё сильнее разметав их своими юбками. И не обращая на то никакого внимания. Присутствующие стремились покинуть павильон и вернуться к привычному им распорядку дня, обсуждали сегодняшний ужин и завтрашние свадьбы, свои новые платья, заказанные украшения, купленных лошадей, охоту и прочие вещи, которые так любили обсуждать богатые, пресыщенные обитатели Белькура. Которым точно не грозил никакой голод и которым не было дела ни до нехватки зерна, ни до этого человечка с крысиным лицом, все так же стоявшего на месте, с одним-единственным оставшемся у него в руке листком.       — Что там у вас?       — Господин первый королевский советник, я…       Господин Ровентий не дал ему договорить и выхватил из рук тот самый последний листок. И, бегло скользя взглядом по чернильным строкам, подошёл к Мие.       — Вам есть что мне сообщить? — спросил он, не отрываясь от этого документа.       Она лишь покачала головой. Первый королевский советник нахмурился, то ли от её молчаливого ответа, то ли от содержимого бумаги.       — Видел подле вас княгиню эс’Гадарр, — добавил он.       Мия чуть сильнее сжала рукоять своего веера, надеясь ничем не выдать своего волнения, и ответила:       — Обычная светская беседа, ничего большего.       Господин Ровентий хмыкнул, перевернул листок и скомкал его в кулаке. Отбросил в сторону, где какой-то лакей уже подбирал остальные листки, как видно для того, чтобы отправить в корзину для мусора. И, так и не посмотрев на Мию, велел ей:       — Следует втереться ей в доверие. И сообщать мне всё, что княгиня говорит и делает, с кем встречается и что замышляет.       Не дожидаясь ответа, он махнул Мие рукой, как бы понуждая её покинуть павильон и как можно быстрее приступить к исполнению его распоряжения. А сам направился к тому человеку с крысиным лицом, который от вида скомканного последнего листа совсем поник. Противиться первому королевскому советнику, равно как и что-либо у него уточнять, Мия не стала, и покорно направилась прочь из павильона. И, ненадолго задержавшись для того, чтобы утолить жажду, краем уха расслышала, что именно господин Ровентий указывал этому человеку с бумагами, оказавшемуся одним из заместителей королевского казначея.       Никакой речи о сокращении расходов и уж тем более растраты казны, разумеется, и быть не могло. Наоборот, первый королевский советник сказал о необходимости втрое увеличить объемы изымаемого у фермеров зерна, дабы продавать его за рубеж и набить казну за счёт роста цен, вызванного неурожаем.       После душного зала выйти на улицу оказалось невиданным облегчением. Хоть и стояла невыносимая жара, но тут хотя бы легче дышалось, и воздух, пусть и перегретый, иногда всё же колебался, а не казался непригодным для дыхания дурнопахнущим плотным желе, как в павильоне. К тому же от фонтанов веяло свежестью, и лица иногда касались крохотные капельки воды, а от палящего солнца можно было укрыться под сенью растущих вдоль аллеи вязов. А под одним, обмахиваясь веером, стояла княгиня Мэгдари. И, завидев Мию, помахала ей рукой и поманила к себе.       — Следует уведомить вас о том, что господин Ровентий велел “втереться к вам в доверие”, — предупредила она княгиню, подходя к ней.       — Что ж, не будем его разочаровывать.       С этими словами она подхватила Мию под руку и раскрыла над их головами зонтик от солнца. И пошла дальше по аллее, вдоль зашитого в белый мрамор канала, от которого приятно тянула холодком и свежестью проточной воды. Не то, чтобы Мие и впрямь хотелось коротать время с княгиней, но ей не хватало сил как-либо этому противиться, и уж тем более придумывать себе иной досуг. К тому же казалось, что стоит только остаться одной, и её затянет в омут уныния и безысходности. И от пережитого этой ночью, и от того, что она узнала от Гиллеара, и от судьбы Булочки. Её брак с этим мерзавцем Лайтеном казался отвратительной шуткой, настоящим издевательством, и Мия отчего-то думала, что это не только не убережёт подругу от нового покушения, но и наоборот — приблизит её гибель. Горькие мысли разъедали сознание, так что не получилось удержаться от того, чтобы ещё раз не попробовать найти смысл в происходящем:       — Я всё же думаю, что этого убийцу подослал кто-то из тех, кто рассчитывает устроить новый брак короля. Ведь, с ваших слов, про развод с королевой давно уже поговаривают, разве не так?       — Поговаривать, может, и поговаривают, да только пока этим всё и ограничивается. Семья её высочества Мальсинты слишком влиятельна, слишком богата и многочисленна, чтобы всерьёз с ними ссориться.       По тону княгини было понятно, что произошедшее покушение её никак не волнует и не интересует. И причина того была ясна, к чему бы ей беспокоиться о судьбе королевской любовницы, которую она сама именовала “потаскухой”? Но вот Мия всё никак не могла уняться:       — Я не доверяю этой Сатаринн! Она же принцесса, кому, как не ей, искать брака с королём!       — Ой тоже мне принцесса! Из неё принцесса такая же, как из меня нежная дебютантка. В ней той королевской крови с твою сиську, деточка, и то от какого-то беглого лоранского аристократишки. Да она в Лоране никогда и не была, а титул “принцесса” для красоты носит, ну и чтобы набить себе цену.       Мия вспыхнула и от такого сравнения, и от бесцеремонного, совершенно оскорбительного обращения, но сдержалась с ответом. А после до неё дошёл смысл сказанных княгиней слов, и тут она с прискорбием осознала, что не заметила элементарного — у якобы лорантийской принцессы никакого свойственного её соотечественникам акцента не было и в помине. А она на то внимания не обратила, хоть жизнь в Гильдии приучила её быть внимательной и подмечать любую, даже самую незначительную мелочь. С досады Мия прикусила губу и протяжно вздохнула.       — Впрочем, какое нам дело до этой потаскушки? Никто не будет плакать, если завтра поутру её обнаружат с перерезанным горлом.       Слова хлёсткой пощечиной ударили Мию по щекам, и она на миг потеряла самообладание.       — Да как вы можете? — выкрикнула она, остановившись и сбросив с локтя ладонь княгини. Отороченный кружевом зонт более не защищал её от солнца, и его беспощадные лучи будто бы попытались выжечь ей глаза и спалить дотла кожу на лице.       Княгиня же, несколько удивлённая подобным выплеском чувств, с сомнением посмотрела на Мию и совершенно глумливым образом произнесла:       — Только не говорите, таар Альна, что вас не просто на улице подобрали, а из борделя выцепили, и вы так за свою товарку переживаете.       Лицо запылало ещё сильнее, и от солнца, и от унижения, а ладони зачесались в желании надавать княгине оплеух и оттаскать её за смоляно-чёрные косы. Хотя конечно, учитывая разницу их телосложений, это вряд ли удалось бы.       Мия зажмурилась. Может, чтобы защитить глаза от палящего солнца, а может, чтобы не позволить им её предать. И не показать гадкой княгине свою слабость и то, как сильно её эти слова уязвили. Да и было бы крайне неосмотрительно закатывать сцену здесь, на этой аллее, где кто угодно мог бы вдоволь на неё налюбоваться. И уж тем более подтверждать правоту слов княгини. Пусть из борделя её никто и не выцеплял, но выдавать свою дружбу с той, кого княгиня величала “королевской подстилкой”, не следовало. Так что Мия сделала пару глубоких вдохов, заставила лицо принять учтивое выражение и вежливо, но всё же твёрдо, ответила:       — Я бы вас, княгиня, попросила так обо мне не отзываться. Я свою долю не выбирала, и хоть я ею и не горжусь, но не вам меня ею попрекать. И откуда вам знать, какие пути привели эту госпожу Магнолию в бордель. Там, знаете ли, мало кто по доброй воле оказывается.       Возможно, княгиня и сама осознала, что сказала лишнего. Её лунообразное лицо расплылось в улыбке, от которой маленькие тёмные глаза совсем утонули в складках век, и в качестве жеста примирения она протянула Мие бархатный мешочек, который до того носила на поясе. Внутри оказалась россыпь разноцветных круглые конфеток, обсыпанных крупинками белого сахара. Мия слабо мотнула головой, рассудив, что её стошнит сразу же, стоит чему-либо оказаться у неё на языке. Княгиня равнодушно пожала плечами, закинула в рот пару конфет и вновь взяла Мию под локоть.       Некоторое время их прогулка протекала в тишине, нарушаемой лишь плеском воды в канале и журчанием фонтанов, разноголосыми птичьими трелями да хрустом конфет, которые княгиня поглощала одна за другой. Навстречу то и дело попадались другие гуляющие парочки и компании, с которыми они учтиво раскланивались, перекидывались парой фраз и продолжали свой путь. А потом и вовсе свернули на узкую, змеившуюся меж цветущих кустов дорожку, ведущую куда-то вглубь парка, дальше от центральной аллеи и стоящих на ней павильонов. Перед ними степенно вышагивал павлин, его роскошный хвост подметал собой растрескавшиеся каменные плиты, сквозь которые тут и там пробивалась трава.       И вскоре они вышли к торцу невиданного Мией ранее здания, надежно укрытого от чужих глаз росшими вокруг ивами.       — Что это за место? — прищурившись, спросила Мия.       — Библиотека. Как видите, заброшенная.       Понять это и правда труда не составляло. Здание определённо выглядело обветшалым и давно покинутым. С колонн портика местами облупилась краска, и по ним полз дикий плющ, которого никогда не касалась рука садовника. Мраморные капители растрескались, а украшавшая некогда фронтон лепнина осыпалась, и её куски валялись на гранитных плитах крыльца.       — Она выглядит… Как будто забытой. Не слишком уютное место.       Сказав это, Мия даже поёжилась, хоть на улице и стояла мучительная жара.       — Предположу, что о ней и правда забыли. К чему нужны эти скучные книги, коли во дворце так много других развлечений? — ответила княгиня, стирая с губ сахарные крошки, и направилась ко входу. Мия пошла следом.       Они поднялись по щербатым ступеням на широкое крыльцо. Подолы их платьев цепляли валявшиеся здесь сухие листья и мелкие веточки. Под подошвами потрескивала гипсовая крошка. Княгиня налегла на потемневшую от времени бронзовую ручку, Мия помогла ей, надавив плечом на створку, и с трудом они смогли приоткрыть массивную дубовую дверь. Несмазанные петли издали пронзительный жалобный звук.       Почти на ощупь миновав тёмный холл, они распахнули ещё одну дверь, уже не такую тяжёлую, и вошли в просторное помещение библиотеки. Мия сделала пару шагов вперёд и замерла на месте, запрокинув голову. Ей даже показалось, что попала она не в библиотеку, а в храм.       Стены вздымались ввысь, на высоту третьего этажа, и где-то там сходились сводчатым потолком. Вдоль них вверх уходили стеллажи тёмного дерева, забитые книгами; кое-где к ним были приставлены раздвижные лестницы. Огромное свободное пространство перегораживали и другие, более низкие стеллажи, а рядом с ними стояли столы и кресла, в которых можно было предаться чтению. Окна были узкими, да и располагались лишь в верхней части, как видно спроектированные так, чтобы солнечный свет не портил старинные книги. В полосах света от тех окон над головами серебрилась висевшая в воздухе пыль.       Но запустение внутри чувствовалось даже сильнее, чем снаружи. Некоторые полки рассохлись и треснули от времени, ранее стоявшие на них книги теперь валялись на полу, их страницы пожелтели, а сами книги разбухли от влажности. Некоторые из книг, очевидно, были попорчены мышами и крысами, и обрывки страниц, которые они утащили для своих гнёзд, устилали пол вместе с мелкими шариками крысиного помёта. Мебель украшали гирлянды паутины, и всё вокруг посерело от многолетнего слоя пыли, от которой к тому же нестерпимо чесалось в носу. Зато здесь царила приятная прохлада, пусть и пахнущая плесенью и отсыревшей бумагой. Возможно, это всё же был склеп, а не храм.       — Предположу, что сюда несколько лет никто не заходил, — негромко, так, чтобы не потревожить сгустившуюся под этими сводами тишину, сказала княгиня и подошла к одному из столов, на котором лежали кипы полуистлевших бумаг, стояли подсвечники в потёках застарелого воска и письменные наборы в пятнах чернил.       Мия кивнула, но от неё, в отличии от княгини, не укрылись следы на пыльном паркете. Кто-то, всё же, здесь бывал, причём не так уж давно. Делиться своим наблюдением, впрочем, она не стала, а прошла немного дальше, осматриваясь по сторонам. Воровская натура в ней непроизвольно приценивалась к золотым уголкам, пусть и помутневшим, к дорогим окладам из кости, редких пород дерева или серебра с патиной и к инкрустации драгоценными камнями, с которых смахни слой пыли — и они вновь засияют. Ценность этой коллекции поражала воображение, и то, в какой упадок она пришла, казалось возмутительно неправильным.       — Знаете ли вы, что это одна из самых старых построек здесь, в Белькуре? — раздался за спиной приглушённый голос княгини, — Её возвели ещё при жизни короля Оромундуса. Говорят, что госпожа Вилинда, его вторая жена, любила читать, и кропотливо собирала эту библиотеку. Как можно догадаться, её внук, наш славный король Огиделий III, эту особенность не унаследовал.       Мия на то не ответила. Рассеянно осматриваясь по сторонам, приблизилась к одному из стеллажей. Рассохшийся паркет скрипел под ногами, и каждый шаг откликался эхом над головой. Она провела пальцами по выцветшим от времени корешкам, потом наклонилась и подняла с пола валявшуюся книгу. Перелистнула пожелтевшие страницы, которые крошились прямо у неё в руках, и громко чихнула. Звук раскатился под высокими сводами, вдалеке послышалось хлопанье крыльев и крик спугнутой птицы, которая, как видно, умудрилась свить где-то здесь своё гнездо.       — Производит… впечатление, — наконец произнесла Мия, захлопнула книгу, приткнула её на стеллаж и пошла дальше.       Её внимание привлекли огромные картины без рамок, стоявшие в следующем простенке. Она подошла поближе.       — Это же…       Позади послышалась тяжёлая поступь княгини, под которой паркет взвизгивал особо жалостливо.       — Я уже видела эти портреты. В книге. Этой, как её, — Мия защёлкала пальцами, силясь восстановить в памяти название. — Самоцветы…       — “Картийские самоцветы в тарсийской короне”, — пришла ей на помощь княгиня. — Надо же. Я была уверена, что все экземпляры давно уничтожены.       — Получается, не все. У профессора Иана есть один.       Правда, в книге те портреты были представлены в виде миниатюрных копий, а здесь, в этом забытом Богами и людьми месте, хранились их оригиналы. Огромные, выше роста Мии, они были написаны с такой поразительной чёткостью, с таким мастерством, что люди на них казались живыми, лишь на миг замершими для того, чтобы в следующий моргнуть, улыбнуться, и сойти с холстов. Можно было различить каждую складочку на богатых одеяниях, каждый волосок в сложных причёсках девушек.       Мастерство художника поражало так, что Мие не хватало никаких слов, чтобы это выразить. Так что она просто пошла вдоль этой импровизированной галереи, заглядывая в лица этих уже давно умерших аристократов. И замерла как вкопанная напротив одной из картин.       — Это ещё что? — сдавленным голосом спросила она, уставившись на портрет. Точнее, на то, что когда-то им было. А теперь представляло собой лишь цветные лоскуты, свисавшие с деревянного подрамника. Кто-то с яростью изрезал, даже искромсал холст, уделяя особое внимание лицам изображённых на нём мужчины и женщины.       — Зачем? И кому бы это могло понадобиться?       Княгиня горько усмехнулась и ответила:       — Как видно, кому-то костью поперёк горла стоит память о том, что когда-то король Оромундус и его придворные породнились с картийцами. Из разных исторических трудов большинство подробностей уже вымарали, теперь вот и до этих портретов добрались. Когда-то они висели в тронном зале в Виллакорне, после их бросили здесь… Странно только, что не устроили публичное сожжение.       — Но почему только этот? — воскликнула Мия и указала на остальные, так и нетронутые портреты. И так и не получив никакого ответа, продолжила допытываться:       — А кто на нём был изображён?       — Вы же говорили, что читали ту книгу.       — Ну… не совсем читала…       Мия смутилась и умолкла, ощутив себя сущей невеждой. Которой она так-то и была, и пусть всю дорогу от Портамера до Белькура штудировала книги, в том числе и исторические труды, пробелы в её образовании зияли дырами в изъеденном молью и крысами гобелене. К тому же, как верно подметила княгиня, события последних ста лет, со времени объединения Тарсии и Карта и до восшествия на престол нынешнего короля, в свежеотпечатанных книгах описывались так расплывчато и уклончиво, так витиевато, что даже трижды окончивший Мидделей мудрец мог бы не уловить истины, скрытой под теми строками. И уж тем более в тех трудах почти не упоминались имена тех, кого упоминать не следовало.       — На этом портрете, — смягчившись, всё же ответила княгиня Мэгдари, — изображались господин Тарвейн и его супруга, картийская княжна Триш эр’Арсаг, моя дальняя родственница, между прочим.       Внезапная догадка озарила Мию и она тут же решила удостовериться в её правильности:       — А господин Тарвейн, смею предположить, был предком господина Таррингера и этого маршала Таллиона? И, похоже, зря это сделала. Княгиня обернулась к ней, на её круглом лице вдруг проявились резкие, хищные картийские черты, а глаза налились гневом.       — Не произноси при мне это имя, деточка. Ни при ком из нас не произноси.       Мия непроизвольно отпрянула, уж слишком свирепо звучал этот голос, и такой неприкрытой ощущалась в нём угроза. И пусть угроза эта предназначалась вовсе не ей, а тому самому бедняге-маршалу, она тут же пожалела о том, что решила сверкнуть своими куцыми познаниями.       — Если бы не он… Если бы не эта мелочная, лживая тварь… Ай, да что толку!       С этими словами княгиня вскинула руку, предупреждая все возможные вопросы и всем видом изображая, что не желает об этом говорить. Впрочем, какого-либо желания вести расспросы у Мии и не было. Тварь так тварь.       Она бросила последний взгляд на то, что осталось от портрета княжны Триш в попытках восстановить в памяти её лицо, когда-то давно увиденное на страницах книги, и отвернулась, отошла к другому портрету, нетронутому рукой неизвестного злоумышленника. Мия видела его в книге. И даже тогда, когда ничегошеньки не знала, он сильнее прочих её заворожил. Быть может, выражением лица юной княжны Ринды, очевидно дерзкой и своевольной, и вызовом, на том лице читавшимся. Гордо вздёрнутым подбородком и буйными смоляно-чёрными кудрями, неубранными в причёску, что и сейчас в свете считалось неприличным, что уж говорить о временах сто лет назад. Или проникновенным трепетом во взгляде её мужа, и всей той любовью, которой была пронизана эта картина. Невольно она посмотрела на перстень на пальце мэтра Гильберта, фамильный перстень, магический артефакт, им же и изготовленный, с гладким чёрным камнем, на котором виднелись родовые буквы его имени, выложенные крохотными бриллиантами. И сама невольно потянулась к потайному кармашку на рукаве своего платья.       У неё запершило в горле. Грудь захлестнуло странным, неимоверно странным чувством, не имеющим никакого имени и определения, которое она испытывала к этим людям с портрета. Смесь горечи, растерянности и стыда, будто бы она их обворовала, а они о том и не ведали. И сами не знали, что имели что-то, что она могла у них украсть. Они, эти знатные, неимоверно благородные люди, смотрящие на неё сквозь время с немым укором. Они бы не оценили… Им бы…       Не в силах даже в мыслях выразить то, что её мучило, Мия отвернулась, прижав ладонь ко рту. И встретилась взглядом с княгиней. Очевидно, пусть она и не умела читать мысли, но как минимум догадывалась, о чём Мия сейчас думает. И от этого стало только хуже. Захотелось сбежать, сбежать и спрятаться где-нибудь так, чтобы никто никогда не нашёл, но это лишь подтвердило бы её слабость. А выказывать свои чувства перед княгиней никак не хотелось.       — Предположу, — тем временем сказала она, и во взгляде её промелькнула неясная тень, — что, раз уж вы знакомы с той книгой немного… поверхностно, то кое-чего не знаете.       — О чём вы?       Княгиня отступила на несколько шагов и поманила Мию к себе. А когда та подошла к ней, указала на два портрета, стоявших рядом. Мэтра Гильберта с его супругой, княжной Риндой, и самого короля Оромундуса с королевой Даррой.       — Согласитесь, сходство поразительное.       Мия хлопнула ресницами и наморщила брови. Сходство между кем? Девушки, пусть и обе картийки, походили друг на друга как бурная горная река и тихое озеро. Но она не успела высказать своё сомнение, когда княгиня, подавшись к Мие ближе, так что её сладковатое дыхание коснулось щеки, уточнила:       — И я не про девиц, разумеется. А про их супругов.       Легче от этого не стало. Мия захлопала ресницами с удвоенное силой, и в немом вопросе повернулась к княгине, в глазах которой гуляли уж совсем нехорошие искорки.       — Простите, я не понимаю.       — Конечно, не понимаешь. А если бы ты в книге не только картинки разглядывала, то знала бы уже давно.       Сказанное неприятно укололо, и Мия с упрёком посмотрела на княгиню. А та отошла и стала прогуливаться туда-сюда по широкому проходу меж стеллажами. Её бархатные юбки подметали пыль с полов, а паркетные доски стонали от тяжёлой поступи как умирающие. Под эти звуки она и завела свой рассказ, в нужных местах выдерживая почти театральные паузы:       — Так вот ты знала бы, что мэтр Гильберт был не просто ближайшим сподвижником короля Оромундуса, но и его единокровным, пусть и незаконнорожденным, братом. От единственной фаворитки короля, их отца. Говорят, он любил её больше жизни, но из-за низкого происхождения не мог на ней жениться. Так что ему пришлось взять в жёну ту, что стала королевой и матерью наследника. И не более, брак их был скорее формальностью.       Голос княгини звучал ровно и громко, раскатывался под сводами старой библиотеки, заполнял её до краёв, как плотная, солёная морская вода, и Мие показалось, что ещё немного — и она обязательно утонет. В этом голосе, в этих словах, в тягучих отравленных водах, во всем том, что они несли за собой. У неё закружилась голова, будто водоворот этих слов подхватил её и, с рёвом закручиваясь, потащил в пучину. А княгиня говорила, ни на секунду не умолкая:       — Так уж вышло, что мальчики родились с разницей всего в несколько дней. Они росли вместе, учились вместе, воспринимали друг друга братьями… Которыми по сути и были. На счастье, Оромундус был старшим, и это решило некоторые… щекотливые вопросы, которые могли бы возникнуть. Конечно, старшинство наследного принца над незаконнорождённым братом было скорее условностью, и если бы у мэтра Гильберта честолюбия было больше, а порядочности меньше, он мог бы заявить свои права на корону. И, скорее всего, повторил бы судьбу Дариана Чёрного Бастарда. Но этого не случилось. После смерти их отца совсем юный Оромундус принял корону и всю полноту власти, а мэтр Гильберт стал первым чародеем при его дворе и самым верным сподвижником.       — Зачем вы мне это рассказываете? — хрипло спросила Мия и поняла, что её голос дрожит. Глупый вопрос. Бессмысленный. Она прекрасно знала, зачем.       — Полагаю, что вам следует это знать, вот и всё. Королевская кровь… имеет свою цену, пусть и в столь разбавленном виде. И чем темнее времена, тем выше она ценится. То, что господин Гиддеон являлся носителем этой крови, было не так уж и важно только до смерти принца Одариона и короля Огиделия II. А вот после… После это приобрело свой вес. К примеру, знаете ли вы, что старуха Вилинда прочила малышку Глориану в жёны своему внуку, нашему славному королю Огиделию III? Да-да, именно так. И всё ради тех жалких капель королевской крови. Таких незначительных.       Мию замутило. Она прижала дрожащую руку к груди, борясь с просящейся наружу желчью, и возблагодарила богов за то, что со вчерашнего дня, такого далёкого, такого нестерпимо недоступного, в её рту и крошки не было.       — Но господин Ровентий всё же переиграл старуху. Вилинда, пусть и властная, хитрая женщина, тогда уже была на смертном одре, прикованная к постели. И чем ближе к ней подкрадывалась смерть, тем слабее становилась её хватка. Пользуясь этим, Ровентий отвлёк нашего будущего короля, подложил в его постель какую-то девицу, которой тот так сильно увлёкся, что и речи не могло идти о браке с другой. Вскоре девица пропала. На всякий случай её родичей тоже обвинили в участии в заговоре, Ровентий подсунул королю новую, возможно, ещё лучше предыдущей… А сам тем временем женился на бедняжке Глориане, его же волею лишённой родителей, имени, чести и будущего.       Тут Мия отрешённо подумала, что методы господина Ровентия, как и слабости короля, с годами не слишком-то изменились. Она ненадолго зажмурилась и сжала пальцами виски. В голове проявлялась тупая, давящая боль, словно какой-то гигант неторопливо стискивал её череп. Может, от того, что она не спала и не ела больше суток. Может, от того, что у неё в глазах рябило от прохаживавшейся из стороны в сторону княгини. Хотя скорее всего по совсем иной причине. Но она всё же отвернулась и уставилась на портреты, все так же с немой укоризной смотрящие на неё.       — И видишь ли, в чём дело, — продолжала за её спиной княгиня, — В те смутные дни, когда решалась судьба короны и королевства… Конечно, господин Гиддеон с его сподвижниками заявляли, что на трон Тарсии должен взойти тот мальчишка-принц из Орена, потомок короля Оромундуса и королевы Дарры. Не зря же теперь это называют “Оренским заговором”. Но если подумать… Если бы их замысел всё же удался… Тут я готова поставить на кон все свои шахты, и родовой замок в придачу, что в таком случае господин Гиддеон сам заявил бы свои права на престол. И его сын со временем стал бы королём.       — А вы — королевой?       Княгиня Мэгдари на это усмехнулась и с внезапной горечью ответила:       — Да, а я королевой. Но этому уже не бывать. Мне тридцать лет, у меня за спиной сын-лоботряс, двое мёртвых мужей и скверный характер. С таким грузом королевами не становятся. Да мне того и не хочется. А вот Гиллеар всё ещё может стать королём. И станет, если мы всё сделаем правильно.       И тут Мия не выдержала. Она прекрасно понимала, к чему идёт разговор, с самого начала, с самого паскудного начала знала, чем он завершится, и всё же не смогла сдержать своей ярости. И, крутанувшись на каблуках, выкрикнула:       — Он не возьмёт корону! Он этого не хочет!       — Знаю, что не хочет. Но сделает.       — Значит, вы плохо его знаете!       — А ты что же, думаешь, что знаешь его лучше? Деточка, мы с ним знакомы больше двадцати пяти лет. Мы были обручены с самого его рождения. Долгие годы я была едва ли не единственным человеком, который знал всю правду о нём. Единственным утешением, той ниточкой, которая связывала его с прошлым, столь жестоко отнятым. И после этого ты заявляешь, что лучше знаешь Гиллеара лишь потому, что пару раз попрыгала на его члене? Твоя глупая наивность забавляет, но что-то мне не хочется смеяться.       Княгиня и сама разошлась так, что на лице у неё выступили алые пятна, а величественная грудь под красным бархатом платья заходила ходуном. И она сипло закашлялась, так что Мию даже прошибло опасением, а не хватит ли сейчас её удар. С такой-то комплекцией это в любой момент могло произойти. И что потом с ней делать, Мия эту тушу и с места сдвинуть не сможет. Хотя, в таком случае, она бы ничего не сделала. Пусть гниёт здесь, вместе с этими книгами и этими призраками прошлого.       — Так вот. Признаю, что честолюбия Гиллеару недостаёт так же сильно, как его прадеду, — отдышавшись, продолжила княгиня и кивнула в сторону портрета, — но он знает, что такое долг. Что значит нести ответственность. И если то потребуется для благополучия государства, его жителей и всех нас, он примет на себя эту ношу, даже если это будет ему не по душе.       — Как будто он единственный, кто может это сделать!       — Назови более достойного претендента.       Мия закусила губу и прижала ладони к горящим щекам. Княгиня как будто нарочно отвечала ей на тон ниже, ровным, размеренным и спокойным голосом, и собственная несдержанность, так ярко выделявшаяся на этом фоне, стыдила ещё сильнее. И её невежество, её отвратительные манеры, всё то, что подчёркивало её происхождение и род занятий. Всё то, что не могли изгнать ни книги, ни наставления, всё, въевшееся в её натуру и ставшее второй коже. Всё, от чего ей никогда не избавиться. И от всеобщего позора во дворце её спасало лишь то, что она притворяется вдовой-затворницей из-за океана, возможно не слишком сведущей в тарсийском этикете.       На плечо ей легла тяжёлая ладонь, обтянутая тонким шёлком перчатки. Мия с трудом, но всё же подавила желание её сбросить, но не смогла унять мелкую, колючую дрожь, прокатившуюся по телу.       — Ты должна это понимать, дорогая, — вкрадчиво произнесла княгиня и даже погладила её по спине. — И должна быть к этому готова. В том числе к тому, что, как только он станет королём, он возьмет в жены подходящую на роль королевы женщину.       Мия злобно зыркнула на неё, и княгиня, предупреждая возможную реплику, быстро добавила:       — И не смотри на меня так, не обо мне речь. Хотя, не скрою, у меня есть пара-тройка кузин подходящего возраста, и я бы не отказалась породниться с ним таким образом. Но нет. Гиллеару нужна истинная тарсийка, со светлыми кудряшками и овечьим личиком. И с многочисленными и влиятельными родственниками, раз уж на то пошло. Чтобы заручиться их поддержкой, укрепить свои права и не злить прочих благородных господ слишком густой картийской кровью на троне.       Как будто пытаясь как-то сгладить свои жестокосердные слова, она вновь погладила Мию по спине и даже потянулась обнять. Но собственное тело стало каким-то жёстким, одеревеневшим, словно она превратилась в манекен или грубо вырезанную из дерева куклу без шарниров. Так что княгиня лишь похлопала её по плечу и успокаивающим голосом, таким, которым объясняют маленьким детям, почему вместо супа нельзя съесть тарелку конфет, сказала:       — Как бы всё ни сложилось, он тебя не обидит, можешь не сомневаться. К тому же ты всегда можешь положиться на меня. Ты хорошая девочка, и если что, я о тебе позабочусь.       Возможно, она говорила искренне. Возможно, и правда желала ей добра. И по сути повторяла всё то же самое, что Мия и без неё знала. Что они не ровня. Даже без капель королевской крови в его жилах, не ровня и никогда ею не будут. И что никем более она быть не может, кроме как бессловесной подстилкой, не могущей даже глаз поднять на господина. Да и, положа руку на сердце, ничем иным пока и не была. Как там княгиня выразилась, пару раз на члене поскакала? Именно так, и не больше. Чего она может ждать и на что рассчитывать? Но всё же, когда это говорил кто-то другой, когда её сомнения, страхи и неуверенность облекалась в чужой голос, в ней всё восставало против этого.       Мия крепко, до боли от впившихся в кожу ногтей, сжала кулаки. С неимоверной силой оттолкнула княгиню плечом, так, что та неблагозвучно хрюкнула и схватилась за грудь. И гневно выкрикнула:       — И что же я, как хорошая девочка, по-вашему, должна сделать? Смиренно уступить дорогу этому стаду белокурых овец?       И тут же отпрянула быстрым, текучим движением, которое не смогли сковать тяжёлые юбки и тесное платье. И вся сжалась, как дикое животное, готовящееся защищаться до конца.       — Или чего вы добиваетесь? Чтобы я устыдилась своего низкого происхождения и рода занятий и осознала своё место? Или полагаете, что я сама этого не знаю? И не думаю каждый миг о той пропасти, которая нас разделяет? Я для вас кто, ушлая авантюристка, уцепившаяся за благородного господина, и за его счёт решившая из своего дерьма вылезти?       Впрочем, ответить княгине она не позволила. Та и так уже многое наговорила. А теперь была очередь Мии.       — Сами ему скажите, что я его недостойна. Сами предложите меня бросить и найти себе хорошенькую благородную дурочку. Раз уж вы такие близкие друзья, то он непременно вас послушает! Вас, а не какую-то уличную девку! Или он вас уже послал туда, где вам самое место, а вы теперь решили мне в башку залезть?       Княгиня с громким вздохом покачала головой. На её лице читалось явное разочарование, которое вдруг так взбесило Мию, что она едва удержалась от того, чтобы это самое лицо не расквасить.       — Или, может, мне самой это сделать, а? — выплюнула она. — Сказать, что он мне не нужен. Сказать, что он мерзкий урод и я его всегда ненавидела. Что я его не простила и никогда не прощу. Поверьте, княгиня, мне есть чем его уязвить.       С последними словами она понизила голос до зловещего шёпота, и даже сделала шаг к княгине, направив в её сторону сложенный веер наподобие кинжала. Как будто готовилась напасть. И заметила тень страха на её лице. Может, от этого движения, а может от произнесённых слов. Потому что Мия явно нащупала слабое место, и не собиралась останавливаться:       — Может, мне в довесок запрыгнуть в постель к какому-нибудь мужику, или даже к двум разом, для надёжности? Тогда я точно не встану у вас на пути, правда? Сможете женить его на любой овце и отвести к трону на верёвочке, как такого же барана. Вот только хочется знать, а нужен ли ему будет этот трон, и вы, и любая, хоть самая породистая овца, и вся эта дерьмовая ответственность за этот дерьмовый мир, если рядом не будет меня?       — Не кажется ли тебе… — тут княгиня на миг умолкла, как будто раздумывая, стоит ли добавить обращение “деточка”, но всё же его не добавила, — что ты преувеличиваешь свою значимость?       — Не знаю. Может, это вы её преуменьшаете?       Она так, разумеется, не думала. И сама не считала свои слова правдивыми, сама сомневалась, каждый миг сомневалась в том, что вообще нужна Гиллеару. Хоть в каком виде. Да она каждое утро просыпалась в сомнениях о том, в одиночестве ли он провёл эту ночь или нашёл девицу, чтобы она ему постель согрела? И что чем дольше она торчит здесь, в Белькуре, тем скорее это случится. Она не верила, что её можно любить. Так же, как ту самую Мелоис, да хоть в половину, хотя бы в четверть, ей бы и того хватило. Но всё же на княгиню эта угроза произвела впечатление. Она поджала губы и как будто собиралась что-то ответить, но махнула рукой и направилась к выходу. Правда, миновав один стеллаж, она всё же остановилась, обернулась и сказала:       — В одном вы несомненно правы, таар Альна. В том, что короли не женятся на шлюхах. Как и на уличных девках, или деревенских простушках, или оборванках-беспризорницах. Невежде, грубиянке, преступнице не место на троне. Как и той, что ранее вела беспутный образ жизни. Репутация королевы, видите ли, должна быть кристально чистой, и никакой матрос не должен иметь возможность похваляться тем, что драл её до того, как она той королевой стала.       Не говоря более ни слова, княгиня покинула библиотеку. Звук её шагов гулко отдавался от высоких потолков. А Мия обхватила голову руками и без сил осела на пол. Она не плакала, нет. Наоборот, она сидела так тихо, что могла услышать, как по углам попискивают мыши, а где-то вдалеке вспугнутая ею ранее птица вновь хлопочет над своим гнездом. Вместо слёз в ней бурлила разрушительная злоба. И очень хотелось как-то её выплеснуть. Может, взвыть от несправедливости. Или рвануть за княгиней, схватить её за эти затейливо уложенные на голове косы и отпинать что есть мочи. А потом поджечь этот паскудный дворец со всеми его обитателями. Хоть что-то сделать с этим омерзительным бессилием, сковавшим её по рукам и ногам.       Спустя некоторое время она ушла, не оглядываясь на изображённых на портретах людей, глаза которых прожигали ей спину. Никогда ещё она так остро не ощущала себя воровкой. А когда вернулась в свои покои, Эмми, — а может, и Ивви, — протянула ей запечатанный конверт. Подписи на том конверте не было, равно как и печати на сургуче, да и письмом назвать его содержимое не удавалось. Всего лишь короткая записка:       “Сегодня на закате, у Зелёного лабиринта”       Письму досталось первым — Мия тщательно порвала его на мелкие кусочки. Потом и конверту не поздоровилось, но легче от этого не стало. Её душила такая тёмная злоба, что казалось, она и убить кого-то может, причём кого угодно, кто только подвернётся под руку. Возможно, идти в таком состоянии на это внезапное тайное свидание не следовало, но Мия рассудила, что так её тайному визави и надо. Кем бы он ни был, ничего хорошего от него ждать не приходилось.       Когда солнце склонилось к горизонту, смягчив свои лучи до золотисто-медового цвета, и дневная жара наконец спала, Мия сменила пахнущее библиотечной пылью и жёсткое от пота платье, накинула на плечи лёгкую шаль и покинула свои покои. И направилась к тому самому Зелёному лабиринту.       Который и правда представлял из себя сложный, запутанный лабиринт из стриженого тиса. Его идеально геометричные стены поднимались на высоту едва ли не в два роста Мии, и, подходя к нему, она подумала, что это и впрямь неплохое место для убийства. Стоит лишь заманить жертву внутрь, увести подальше от аллеи, расправиться с ней и оставить там её хладное тело. Которое если и найдут, то через много дней, а с учётом того, каким протяжённым и запутанным был тот лабиринт, могли бы и вовсе не найти. Вопросом, кто именно станет той жертвой, Мия решила не задаваться.       Перед входом в лабиринт расположился фонтан с овальной чашей, в которую из кувшина в руках мраморной девушки текла вода, подсвеченная закатным солнцем. По бокам от него стояли ажурные белые арки, по которым ползли лозы какого-то цветущего растения, а под арками стояли кованые скамеечки. А у фонтана стоял тот, кто её сюда пригласил.       Она ожидала увидеть кого угодно. Точнее, не ждала никого, потому что устала, безумно устала от всех треволнений и невзгод, свалившихся ей на голову за последние сутки. И ощущала лишь тупое равнодушие, сквозь плотную полупрозрачную броню которого вряд ли что могло прорваться. Но всё же удивилась.       — Я… Я так рад, что вы пришли. Я не знал… Я…       Встретивший её юноша, как видно, не справившись с эмоциями, потупился. И схватился за золочёную пуговицу своего камзола, которая и без того висела на истончившейся нити и грозила вскоре оторваться. Его щёки, нежные, нетронутые бритвой щёки юноши семнадцати лет, приобрели цвет закатного неба. И он даже, кажется, шмыгнул носом, как провинившееся дитя.       А Мия рассматривала его, силясь понять, с чего бы юному Ромуальду, сыну господина Ровентия, потребовалось её общество? И с чего бы ему так сильно перед ней смущаться и краснеть?       — Полагаю, господин, — произнесла она со всей той холодностью, которая, по её мнению, должна была звучать в голосе чопорной вдовы, — вы понимаете, сколь неподобающе это выглядит? Приличным женщинам не должно даже прикасаться к анонимным письмам, и уж тем более являться на встречи с теми, кто осмеливается их посылать.       Юноша вскинул голову, и глаза его расширились так, словно его в сущем непотребстве обвинили, и даже воздел руки перед собой, как бы пытаясь от тех обвинений защититься.       — Простите, я не хотел вас оскорбить! — выпалил он. — Я не… Я хотел, то есть я не хотел… Я вас не скомпрометирую!       Последнее, о чём можно было подумать, что он в состоянии кого-либо скомпрометировать. Скорее он выглядел как тот, кто вот-вот запутается в собственных ногах и подавится своим языком от волнения. И в этом показался обезоруживающе безобидным. И что-то в нём, в его лице и повадках, говорило о том, что он отчаянно в ней нуждается. Хоть то и казалось сущей нелепицей. Что может быть нужно от неё старшему сыну господина Ровентия? Мальчишка слишком юн для того, чтобы быть посвящённым в дела отца, так что о подлинной сущности Мии он точно не знал. А серенгарская вдова тем более не могла иметь с ним ничего общего.       — Хорошо, — с деланным равнодушием произнесла Мия, добавив в голос побольше льда. — У вас есть время до захода солнца.       Мальчишка просиял, и без слов выставил перед собой локоть. Мия на миг замешкалась, но заметив, как тут же на лицо Ромуальда наплыла тень и его пухлые губы дрогнули, вздохнула и всё же позволила себе положить ладонь на его локоть. Он в миг принял важное выражение, задрал подбородок и выкатил грудь, и с каким-то чрезмерным почтением повёл Мию вглубь лабиринта.       Узкие дорожки, вившиеся меж зелёных стен, здесь были засыпаны мелкой белой галькой, круглой и гладкой, почти такой же, как в саду того особняка, который в Портамере арендовала Саффи. И она так же приятно поскрипывала под подошвами. Хорошо хоть в этот раз Мие не пришлось мучиться на неустойчивых каблуках, — благо, в сундуках серенгарской вдовы хватало удобных туфель с плоскими подошвами.       Под скрип гальки ей вспомнились и те приёмы, которые устраивала Саффи, и которые по меркам Белькура теперь смотрелись, как смотрелась бы деревенская невеста против принцессы в подвенечном платье. И любовно обустраиваемый ею особняк, над которым она так много хлопотала, и которого более никогда не увидит. И как на день святого Гедарга Мия вот так же прогуливалась по тому саду под руку с ныне мёртвым мэтром Агастисом, которого Саффи так прочила ей в женихи. И который на самом деле не заслуживал ни её руки, ни чего другого. Оставалось надеяться, что этот мальчишка не возьмёт пример со своего незадачливого предшественника и не полезет ей под платье.       — Простите, а можно… Можно называть вас тётушкой? — раздался ломкий голос над её ухом.       Острый камушек подвернулся ей под пятку, и Мия сбилась с шага. Ромуальд крепче подхватил её под руку. А она всё же не смогла скрыть своего удивления и уставилась на юношу округлившимися глазами. С чего бы этому мальчишке называть её “тётушкой”?       Похоже, этот вопрос можно было и не озвучивать, Ромуальд и так его понял. От смущения он аж присел и, вновь сменившись в цвете лица от белизны до пурпура, поспешил оправдаться:       — Вы ведь… Вы же знали мою матушку, — и стыдливо опустил взгляд, отнимая свою руку и вновь вернувшись к терзанию и без того растерзанной пуговицы.       Тут Мия запоздало поняла, что именно он, этот Ромуальд, и никто другой, был тем самым юношей в маске, который танцевал с ней на маскараде в день прибытия. Конечно, маска скрывала его лицо, но чувственная линия губ, подбородок с крохотной ямочкой и непослушные чёрные локоны определённо принадлежали ему. И так же запоздало осознала, почему юноша желает называть её тётушкой, а быть может, и считает таковой. Не по крови, разумеется.       Ведь и правда, Альна ваан Доорен, тогда ещё маленькая Альна ваан дер Коол, дочь серенгарского посла в Тарсии, часто гостила и провела много времени в особняке господина Гиддеона, где-то там, на севере, близ Монтенэджа. Где синеют горные вершины, макушки вековых елей пронзают небеса, а по зиме воды озера сковывает прозрачный лёд. Где стоит над тем озером особняк, в котором жили мальчик и девочка, брат и сестра, с которыми она наверняка хорошо сдружилась. И, спустя столько лет, увидев сына этой девочки, жизнь которой так трагически изменилась и неоправданно рано закончилась, она должна испытать… Что?       — Простите, — промямлил Ромуальд, — простите мне мою неучтивость, таар…       — Нет-нет. “Тётушка” звучит лучше.       Мия мягко коснулась его руки и постаралась изобразить подобающую улыбку. Тёплую, но сдержанную, с ноткой грусти и привкусом ностальгии. Как могла бы этому мальчишке улыбнуться Альна ваан Доорен, если бы по досадной случайности не встретилась с собственным сундуком. Хотя, конечно, была некая ирония в том, что сын госпожи Глорианы желал называть Мию своей тётушкой. Ирония, с личностью серенгарской вдовы никак не связанная.       От услышанного лицо юноши вновь просветлело, и он едва ли не подпрыгнул на месте, разом потеряв лет десять и превратившись в жаждущего материнской ласки маленького мальчика. Мия спрятала улыбку, стремясь не уязвить его своей насмешкой, и сама подтолкнула вперёд, дальше по лабиринту, вглубь его зелёных недр. Раздумывать, стоит ли в них прятать чей-либо труп, ей перехотелось.       — А вы хорошо её помните? — с заискивающей интонацией в голосе спросил юноша, когда они миновали несколько поворотов и вышли к небольшой площадке, со всех сторон надёжно скрытой от посторонних глаз стенами живой изгороди.       — Немного, — протянула Мия, одновременно пытаясь сообразить, как же ей говорить с этим юношей о его матери, о которой она ровным счётом ничего и не знает, — Всё же с тех времён прошло столько лет…       — А я и вовсе её не помню. Я был совсем ребёнком, когда…       Он замолчал и даже отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает поверхность мелкого декоративного пруда в центре площадки, и плавающие по ней белые водные лилии. Пусть и уже не ребёнок, сейчас он выглядел таким уязвимым, потерянным мальчиком, рано лишившимся матери и не знавшей материнской ласки и любви.       — Отец о ней не говорит, — с обидой добавил он. — И не вспоминает. И нам запрещает. У нас даже ни единого её портрета не сохранилось, ни одной вещи, ничего. Будто бы у нас и вовсе не было матери!       Казалось, ещё чуть, и юноша обязательно расплачется. Его губы уже подрагивали, да и глаза влажно блестели, и он опять вернулся к многострадальной пуговице. И вся боль, вся тоска, звучавшая в его словах, уколола Мию в самое сердце. Ей нечего было сказать этому мальчику. Нечем было его утешить, как, возможно, его могла бы утешить та самая Альна, за которую он её принимал, и оттого тыкался в неё как слепой кутёнок в попытке получить хоть крохи материнского тепла. А ведь она не Альна. Она не знала Глориану и не имела права притворяться, что знала. Но и отказать юноше в этом участии тоже не могла.       Так что она рассказала.       Хотя большую часть, разумеется, придумала. Но ей несколько помогли слова Гиллеара о том, какой была его сестра. Серьёзной, рассудительной девочкой, быть может, слегка задумчивой и меланхоличной, с большими светло-серыми глазами, на дне которых таилась печаль.       Ромуальд жадно ловил каждое её слово, а когда Мия наконец закончила, робко спросил:       — Как думаете… Она меня любила?       — Все матери любят своих детей. Как бы они им ни дались.       Быть может, она соврала. Но ложь казалась приятнее горькой правды.       Некоторое время прошло в молчании. Дорожка увела их дальше от площадки с прудом, мимо скамеечек, спрятанных в углублениях живой изгороди и ещё одного фонтана, изображавшего танцующих на волнах рыбок. Солнце уже закатилось за горизонт, небесная лазурь над головами насыщалась глубокой синевой, и в изломах лабиринта залегли тени. Правда, гулять здесь это ничуть не мешало. По низу зелёных стен тянулись тонкие цепочки с висящими на них маленькими стеклянными капельками, в каждой из которых заключался магический светлячок. Они не горели все вместе, а вспыхивали лишь когда кто-то к ним приближался, и угасали спустя некоторое время. Вереница золотистых огней следовала за их шагами, с двух сторон подсвечивая и галечную дорожку, и живую изгородь. Золотистое сияние ползло вверх по мелким листочкам, вызолачивало их окаём, создавая воистину чарующую атмосферу. Правда, насладиться той атмосферой Мие мешала неимоверная усталость от недосыпа, от которой зудело в глазах, словно их песком засыпало, и по всем телу то и дело проходили волны слабых судорог.       Они остановились перед клумбой, выполненной в форме полумесяца. Росшие на ней ночные фиалки, паучьи колокольчики и левкои как раз раскрывали свои лепестки, и над ними порхали белокрылые мотыльки. Аромат ночных цветов, такой резкий и дурманящий, забивал ноздри и как будто отдавал горчинкой на языке. Ромуальд наконец нарушил молчание и сказал:       — Я завтра женюсь.       Голос его прозвучал кисло. Мия молча пожала плечами и поправила сбившуюся шаль. Вот уж что, а тётушкино благословение юноше вряд ли требовалось.       — Папенька мне совсем недавно сказал, что мы должны пожениться, — продолжил он, не получив никакого ответа. — Я эту Аврелию и не видел никогда, а тут жениться… Да, она хотя бы здорова, в отличии от принцессы. Но она меня боится! И даже ни разу со мной не заговорила. Молчит и всё. А если мы остаёмся наедине, то начинает плакать. Зачем же мне такая жена, скажите?       Мия медленно перевела на юношу взгляд. Сумерки заострили его черты, серебристо-лунный свет магические фонариков, подсвечивающих клумбу, расчертил лицо резкими линиями, прогнав с него всю мягкость. И как будто от того он должен был выглядеть более взрослым, но Мия видела перед собой лишь капризного, избалованного ребёнка, обиженного на то, что кукла, которую ему вручил папенька, оказалась сломанной.       — А вы чего от неё ждёте, что она вам на шею бросится? — пытаясь сохранять хладнокровие и не высказать юнцу всё то, что она о нём думает, уточнила Мия.       — Она же моя будущая жена! Она должна…       — Должна? — Мия всё же не удержалась и перебила его. — Что же вам должна эта перепуганная девочка? Она, между прочим, не так давно лишилась семьи, а завтра будет вынуждена выйти замуж за человека, отец которого это с ней и сотворил.       — Но, тётушка, её отец, господин Абрахам, предатель и изменник! Он сам виноват…       Мия уже не слушала, в чём именно виноват отец бедняжки Аврелии и как именно она это должна, по мнению малолетнего гадёныша, искупить. Она прижала пальцы к вискам, не столько для того, чтобы унять вернувшуюся головную боль, сколько для того, чтобы этими самыми пальцами не выдавить мальчишке его наглые глаза. И в этот момент со всей ясностью поняла, что не она будет его тётушкой. Не она, а какая-нибудь безумно благородная девица вряд ли его старше. А может, и младше. Хорошенькая, беленькая, чистенькая как ягнёночек, которая вчера ещё играла в куклы, а сегодня её саму разоденут как куклу и как ту же куклу бросят на брачное ложе. И если потребуется, то её сердобольные, — и не в меру алчные, — папенька с маменькой подержат девочку за руки и за ноги, и заткнут ей чем-нибудь рот, чтобы она не брыкалась и её крики не мешали законному супругу королевской крови консумировать брак.       От возникших перед глазами образов Мию бы непременно стошнило, если бы только было чем. Злоба забурлила внутри и принялась разъедать глаза. Хотелось кричать, разбить что-нибудь, выцарапать кому-нибудь глаза, например этому милому мальчику, на проверку оказавшемуся таким же благородным мерзавцем, как и все они. Или ещё кому-нибудь.       — Слушай ты, сосунок, — само собой вырвалось изо рта, и даже если бы Мия пожалела об этом, слова не получилось бы вернуть назад. Но она не пожалела. И продолжила: — Иди-ка ты к своему папеньке и спроси его, как с дочками изменников и предателей поступать следует, он тебе и расскажет! Поведует, как мамку твою на брачном ложе раскладывал после того, как круглой сиротой сделал. И как прекрасно после того её жизнь сложилась! И давай, не стесняйся, завтра так же со своей супругой поступи, она то заслужила. Можешь для верности её связать, мне что-то подсказывает, что тебе это отлично удастся!       Мальчишка оторопел так, что, кажется, на время прекратил дышать. Кровь отхлынула от его и без того бледного лица, а прежде чувственные губы приняли синюшный оттенок. Его пальцы наугад нащупали ту самую пуговицу и так сильно её дёрнули, что державшая её ниточка не выдержала. Пуговица с мелодичным звуком упала на гальку.       — Как вы можете так говорить, — попытался возмутиться он, но выдал лишь какой-то пристыженный скулёж.       — А ты чего ждал, щенок великовозрастный? Что тётушка тебя к груди прижмёт и по головке погладит? И посоветует, с какой стороны сподручнее насиловать малолетнюю невесту?       — Я не такой, я… Я хочу поступить благородно!       Последнее слово Мие, за всю жизнь насмотревшуюся на поступки таких вот благородных юношей и мужчин, показалось последней каплей. Ей не хотелось более ни секунды тратить на этого мелкого паршивца. И без него своих проблем хватает. Она резко развернулась и поспешила прочь, к дорожке, ведущей к выходу из лабиринта. И тут за спиной услышала:       — Я откажусь от брака.       Чувствовалось, что юноша хотел, чтобы его слова звучали уверенно, как слова мужчины. Но прозвучали они всё с той же заискивающей интонаций, как будто он скорее спрашивал, стоил ли ему это сделать, чем утверждал.       Мия остановилась и нехотя обернулась к нему. Мальчишка, нижняя губа которого некрасиво отклячилась и дрожала, срывающимся голосом спросил:       — Это ведь будет благородным поступком? Если я не поступлю с ней так… Так, как отец с матерью.       — Благородным, Ромуальд. Вот только…       Она нахмурилась и потёрла лоб. Головная боль не унималась, а становилась всё сильнее, сжимала виски и затылок железным обручем, а мир перед глазами рябил и расплывался, будто бы будучи не совсем реальным, а всего лишь наведённой иллюзией. Больше всего хотелось как можно быстрее убраться отсюда, куда угодно, в самое укромное место, спрятаться там и, возможно, исчезнуть навсегда. Мия прикрыла глаза, силясь не заскулить от усталости и тяжёлого, горького отчаяния, всё сильнее пропитывавшего кости, и продолжила:       — Вот только этим вы ни от чего Аврелию не убережёте. Ваш драгоценный отец, желающий заграбастать земли и состояние господина Абрахама, найдёт, как распорядится несчастной девочкой. Выдаст её за кого из ваших братьев. А то и сам на ней женится. Ему не впервой.       Она даже не стала смотреть на мальчишку, прошлась взад-вперёд перед клумбой, массируя виски и пытаясь прогнать навалившееся на неё оцепенение. И без того представляла, как выглядит его лицо и какие мысли роятся в его голове. И поморщилась, когда он сдавленным, хрипловатым голосом спросил:       — И что же мне делать?       — А вы как думаете?       Очевидно, думать Ромуальд пока не научился, — за него это успешно делал отец. И все решения за него принимал тоже. Вряд ли можно было ожидать от этого юноши какого-либо мужества, и способности хоть что-то на самом деле сделать. Хотя… Он мог просто чего-то не делать. Быть может, этого будет достаточно.       — Если вы и впрямь хотите её защитить, — медленно, перекатывая каждое слово на языке, словно бы предварительно пытаясь их взвесить и попробовать на вкус, начала говорит Мия, — то женитесь. Возьмите её в жёны, произнесите все клятвы и обещания.       — Но…       Мия вскинула руку и продолжила:       — Женитесь. Только так вы убережёте её от возможных посягательств отца и любых других мужчин, кто возжелает через брак с Аврелией завладеть всем тем, что она наследует. Женитесь. Но никогда не касайтесь её как муж и мужчина.       — А как же таинство, творимое на брачном ложе? — воскликнул Ромуальд, и в его голос вернулись визгливые нотки избалованного мальчишки, которому вдруг запретили играть с подаренной куклой.       — Послушайте, Ромуальд, — процедила Мия и сделала шаг в его сторону, — Единственное таинство, которое вы сможете совершить на ложе с этой несчастной девочкой — это таинство насилия. Вы этого желаете?       Юноша сглотнул. Под белой кожей дёрнулся острый кадык. Он испуганно затряс головой, чёрные локоны в беспорядке легли на плечи.       — Вот и хорошо. Так и только так вы сможете защитить её. Ото всех, и в первую очередь от вашего отца. Который, правда, будет ждать от вас рождения наследника, но я уверена, вы найдёте, как от него отболтаться. В конце концов, не одному нашему королю сеять бесплодное семя, такое и с мужчинами помоложе случается.       На это Ромуальд уже не нашёл ответа. Он стоял, рассматривая что-то у себя под ногами, как будто пытался там что-то отыскать. Может, оторванную от камзола пуговицу, а может, и собственную смелость и то самое благородство, которым так желал обладать. Мия уже хотела оставить его наедине с этой важной миссией, но всё же решила ещё кое-что добавить:       — И не ждите от вашей супруги ничего взамен. Единственной наградой вам будет её ненависть. Потому что вы, ваш отец, ваш род погубили её жизнь. Это всё, на что вы сможете рассчитывать. И вам придётся терпеливо это принимать, и не рассчитывать, что её отношение когда-нибудь изменится. Так что с брачным ложем как-нибудь сами с собой разбирайтесь.       Юноша вспыхнул и даже отвернулся, чтобы не смотреть ей в глаза. Она бы посмеялась над такой скромностью, и может над тем, что так-то обрекает мальчишку на целибат. Хотя конечно, завести любовницу или ходить по борделям ему никто не запрещал. Но с этим уж пусть сам разбирается. Мия поплотнее закуталась в шаль, силясь прогнать мелкую дрожь, рябившую на коже, и направилась прочь из лабиринта. Напоследок, уже поворачивая на дорожку, она бросила всё так же стыдливо рассматривавшему что-то у себя под ногами Ромуальду:       — Предположу, что вы ждали иного благословения от вашей тётушки. Но увы, от меня вы иного не получите.       И поспешила на выход.       Обратный путь затянулся, она пару раз сворачивала не туда, куда нужно, и оказывалась в тупике. От этого внутри вновь зажглась тёмная злоба, алчущая крови и разрушений. Мия едва сдержалась от того, чтобы не начать руками разламывать переплетавшиеся ветви тиса в попытке выбраться из лабиринта напролом, и останавливала её лишь удручающая слабость из-за недосыпа. Но когда она наконец покинула лабиринт, ощутила внезапный прилив сил и бегом побежала к своему павильону.       Она ворвалась в покои. Дверь хлопнула об стену так, что с неё посыпалась штукатурка, и упала висевшая рядом картина. Ни слова не говоря обомлевшим служанкам, заметалась по комнате, как будто пытаясь что-то найти. Или что-то сделать. У Мии зудели ладони и дыхание спирало от свербевшей в груди ярости.       Взгляд случайно упал на один из манекенов, стоявших в гардеробной.       Мия схватилась за него и протащила по комнатам. Ножки деревянной подставки омерзительно заскрипели по паркету, так, что зубы заболели. Мия поставила манекен так, чтобы он был виден из дальней комнаты через анфиладу дверей. Потом метнулась к стоявшим поодаль сундукам и вынула из тайного отделения в одном из них два метательных кинжала. Рысцой направилась в дальнюю комнату, и, едва успев развернуться, метнула один кинжал. Он вошёл точно в грудь манекена, по самому центру. Мия прищурилась и метнула второй, целясь немного левее, туда, где у живых людей бьётся сердце. И попала.       Служанки одновременно пискнули со страху и спрятались за спинкой дивана. А Мия помчалась к манекену, вырвала из него кинжалы и вернулась на позицию. Метнула ещё раз, целясь всё туда же, в прореху, из которой торчала набивка. И вновь попала. А потом ещё и ещё.       Каждый раз, когда она отпускала кинжал в полёт, перед глазами вставало то или иное лицо. Гадкая ухмылка Лайтена. Морда короля. Выпученные глаза Ровентия и его грушевидный нос с красными прожилками. Заплывшие жиром щёки княгини и её же двойной подбородок. Даже холёная мордашка этого избалованного мальчишки Ромуальда пару раз промелькнула. Гиллеару тоже досталось, за компанию. Никого она не обошла, никого не пожалела, все, кто только того заслужил, получил нож в лоб или в сердце.       И только раз на двадцатый она в бессилии рухнула на пол и наконец потеряла сознание.