Часть 1

Стерильный запах дезинфекции и тихий гул аппаратуры заполняли палату. За толстым стеклом, отделявшим койку от остального мира, лежал Тойя Тодороки — то, что от него осталось. Кожа, покрытая шрамами и скобами, дыхательная трубка, входящая в трахею, мониторы, которые мерцали холодным зелёным светом. Он был жив, но едва ли это можно было назвать жизнью. Дверь в палату открылась с мягким шипением. Вошли они — вся семья. Энжи вошёл на коляске первым, как всегда, с прямой спиной и опущенным взглядом. За ним — Рей, сжимавшая в руках маленький букет белых цветов, которые тут же начали вянуть от сухого воздуха. Фуюми держалась за руку Нацуо, оба старались не смотреть прямо на брата. Последним вошёл Шото — спокойный, как всегда, но в его разноцветных глазах мелькала тень усталости. Они расселись по стульям вокруг стеклянной перегородки. Говорить начал Энжи. Голос его был низким, надломленным — он пытался извиниться, объяснить, оправдаться. Слова падали в пустоту, как капли на раскалённый металл, мгновенно испаряясь. Рей тихо плакала, шепча что-то о том, как сильно скучала по старшему сыну, каким он был в детстве. Фуюми пыталась улыбаться, рассказывая о мелочах — о том, как расцвёл сад за домом, как Нацуо нашёл новую работу. Тойя не отвечал. Он просто смотрел на них сквозь полуприкрытые веки. Грудь его поднималась и опускалась в ритме аппарата — тяжело, с хрипом, который пробивался сквозь трубку. Глаза, когда-то полные ярости и огня, теперь были пустыми. Он не моргал. Не кивал. Не отворачивался. Слова семьи становились всё тише, всё реже. Воздух в палате тяжелел от невысказанного. Наконец Энжи двинулся в сторону входа. — Мы... придём ещё, — сказал он глухо. — Когда ты будешь готов. Они начали собираться. Рей положила букет на подоконник за стеклом. Фуюми прижала ладонь к перегородке, будто надеялась, что брат ответит тем же. Нацуо просто кивнул и отвернулся. Шото был последним. Он уже сделал шаг к двери, когда вдруг остановился. Медленно повернулся. Его взгляд встретился с взглядом Тойи. — Кстати, — сказал Шото тихо, но чётко, чтобы брат услышал сквозь стекло и шум аппаратов. — Майя проснулась. В палате повисла тишина — такая густая, что казалось, даже мониторы на миг замерли. Глаза Тойи широко распахнулись. Впервые за всё время. Майя. Та, что стояла рядом с ним в тот день, когда всё рушилось. Та, что бросилась вперёд, закрывая его собой от ударов, от огня, от всего мира. Та, что получила раны, которые должны были убить её на месте — только ради того, чтобы он жил. Та, что лежала в коме месяцами. Как и он. По изуродованному лицу Тойи медленно покатилась слеза. Потом вторая. Он попытался пошевелиться — пальцы дрогнули, скобы натянулись. Из горла, сквозь трубку, вырвался хриплый, прерывистый звук. — Ма... йя... Сначала едва слышно. Потом громче, отчаяннее. — Майя... Майя... Аппарат начал пищать чаще — сердцебиение участилось. Слёзы текли по шрамам, оставляя чистые дорожки на коже, которую давно не касалась вода. Семья замерла у двери. Рей прикрыла рот рукой. Энжи смотрел на старшего сына так, будто видел его впервые за многие годы. Шото подошёл ближе к стеклу. Его голос был твёрдым, но в нём звучала редкая теплота. — Она в соседнем корпусе. Ещё слабая, но... в сознании. Я поговорю с врачами. Попробую привести её к тебе. Тойя не ответил словами — не мог. Но в его глазах, впервые за долгое время, вспыхнула искра. Не ненависть. Не боль. Надежда.