Часть 6

Ночь в доме Тодороки была тихой лишь снаружи. За окнами ветер шевелил голые ветви деревьев, но внутри царила другая тишина — напряжённая, полная невысказанных слов и тяжёлого дыхания тех, кто не мог уснуть. Кая положили в детскую комнату на втором этаже — ту самую, где когда-то спал маленький Шото. Фуюми настояла: там было тепло, уютно, и старые шторы всё ещё закрывали окна от лунного света. Колыбельку нашли на чердаке — пыльную, но крепкую. Рей сама её вымыла, вытерла, постелила свежие простыни, пахнущие лавандой из её старого шкафа. Но никто не ушёл спать в свою комнату. Рей сидела в кресле-качалке у колыбельки, слегка покачиваясь. Её рука лежала на бортике, пальцы едва касались тёплого одеяльца. Она не отводила взгляда от лица внука — маленького, ещё бледного, с длинными ресницами, которые дрожали во сне. Каждое его дыхание — слабое, но ровное — заставляло её сердце сжиматься от облегчения и боли одновременно. Фуюми устроилась на ковре у ног матери, прислонившись спиной к стене. В руках у неё была вязаная шапочка — она начала её ещё вечером, из мягкой шерсти, которую нашла в своих запасах. Спицы тихо постукивали, но вязала она медленно, больше для того, чтобы занять руки. Глаза её были красными — она плакала почти беззвучно, вытирая слёзы рукавом. Нацуо стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Он не садился — будто боялся, что если расслабится, то всё это исчезнет. Руки скрещены на груди, взгляд прикован к колыбельке. Время от времени он делал шаг вперёд, проверял, не раскрылся ли Кай, не холодно ли ему. Потом возвращался на пост. Шото сидел на полу у окна, колени подтянуты к груди. Он смотрел не на ребёнка, а в темноту за стеклом. Мысли его были тяжёлыми, как свинец. Он видел перед собой тот подпол. Тьму. Холод. И крохотную ручку, которая слабо шевелилась в луче фонарика. Он не мог забыть. И не хотел. Энжи пришёл последним. Он остановился в дверях и долго не входил. Просто стоял, глядя на эту картину: жена, дети, внук. Его лицо в полумраке было неподвижным, но в глазах — что-то новое. Не раскаяние даже. Что-то глубже. Боль, которую он сам себе не позволял чувствовать годами. Потом он тихо вошёл, опустился на стул в углу и остался там до утра. Не говорил. Не шевелился. Только смотрел. Кай спал почти без просыпа. Его организм, измотанный четырьмя днями одиночества, голода и холода, требовал отдыха. Иногда он слабо хныкал во сне — коротко, жалобно, — и тогда все замирали. Рей сразу протягивала руку, касалась щёчки. Фуюми шептала что-то успокаивающее. Нацуо делал шаг ближе. Шото поворачивал голову. Энжи сжимал подлокотники стула. И хныканье затихало. Так прошла ночь. Никто не спал. Никто не уходил. Они просто были рядом. Как будто боялись, что если отвернутся — Кай исчезнет. Как исчез Тойя когда-то. ### Утро Свет пробрался в дом серый, холодный, зимний. Солнце едва поднялось над горизонтом, но Шото уже был на ногах. Он умылся ледяной водой, надел куртку и тихо вышел из комнаты. Кай всё ещё спал — теперь крепче, щёчки чуть порозовели. Рей задремала в кресле, голова склонилась набок. Фуюми уснула на ковре, свернувшись калачиком. Нацуо сидел рядом с колыбелькой, опираясь локтями на колени, голова опущена. Энжи... Энжи всё ещё был на стуле. Не спал. Шото кивнул ему — едва заметно. Энжи ответил тем же. Машина завелась тихо. Дорога до больницы заняла меньше получаса. Майя уже не спала, когда он вошёл в палату. Она сидела, прислонившись к подушкам, бледная, но глаза — живые. Когда увидела Шото, сразу выпрямилась — насколько позволяли повязки. — Кай? — спросила она сразу, без приветствий. Голос дрогнул. Шото сел рядом. Взял её руку — осторожно, но крепко. — Он дома. У нас. Живой. Спит. Ест. Согрелся. Майя закрыла глаза. Слёзы потекли сразу — обильные, безудержные. Она не пыталась их сдерживать. Плечи её затряслись. — Слава богу... слава богу... — шептала она. — Я думала... я всю ночь думала, что не успели... что он... Шото молчал, давая ей выплакаться. Когда слёзы немного утихли, Майя вытерла лицо рукавом больничной рубашки и посмотрела на него. — А... ваш отец? Что он сказал? Шото помедлил. Вспомнил ночную картину: Энжи в углу, рука на головке Кая, голос хриплый: «Мы защитим его». — Он... принял. Не говорил много. Но коснулся его. Сказал, что мы защитим. Мама... мама всю ночь не отходила. Все не отходили. Майя слушала, и на лице её медленно расцветала улыбка — слабая, уставшая, но настоящая. Глаза снова заблестели, но теперь от другого. — Правда? Энжи Тодороки... принял моего сына? Она рассмеялась тихо — сквозь слёзы, недоверчиво. — Я думала... думала, он отвернётся. Или хуже. Шото покачал головой. — Он изменился. Не полностью. Но... достаточно. Для Кая — достаточно. Майя кивнула. Улыбка стала шире. — Я так рада... так рада, что мой малыш в порядке. Что он не один. Что у него есть бабушка, дедушка, тёти, дяди... что у него есть семья. Она сжала руку Шото сильнее. — Передай Тойе. Пожалуйста. Скажи ему, что Кай дома. Что он в безопасности. Что мы... что мы его ждём. Оба. Шото кивнул. — Передам. Он поднялся. У двери остановился. — Я вернусь. И... мы найдём способ вытащить тебя отсюда. Чтобы ты была с ним. Майя улыбнулась — уже спокойно. — Я знаю. Я верю. Шото вышел. В коридоре он на миг прислонился к стене. В груди — тепло. Не огонь. Не лёд. Просто тепло.