Часть 1. Лена.

Действия данной главы идут от лица Лены (измененное имя Лэйн в данной истории) Ленинград. Ноябрь 1941 года.       Город сковывает не только окружение города, но и морозы, которые настигли с приходом зимы. Несколько месяцев блокады города, множество разрушенных от авиации домов и людских жизней мирного населения убивали что-то внутри морально.       К суете постоянного напряжения – перестали работать водопровод и отопление. Чтобы согреться, мы стали жечь книги, мебель, разбирали на дрова деревянные постройки. Запасов продовольствий уже заметно не хватало. 125 грамм хлеба в день…       В свободные от дежурств дни мы, медсёстры, выезжали на участок Средней Рогатки. Там мы копали противотанковые рвы. Работа была тяжёлой и изматывающей, мы трудились в полную силу, чтобы как можно быстрее выполнить поставленную задачу.       Однажды, когда мы работали, над головой пролетел фашистский самолёт. Он атаковал нас с воздуха. Все бросились на землю, пытаясь укрыться от летящих снарядов. Земля дрожала от взрывов. Страх сковывал, а адреналин бушевал где-то над сердцем, заставляя глубже дышать, чтобы не погрузиться в панику.       – Лена, пригнись! – услышала со стороны и моментально опустила голову.       Упало где-то рядом. На меня посыпалась земля со снегом. В ушах на короткое время образовалась тишина и гул суеты вокруг. Я уводила молодых пацанов, укрывая их руками, словно крыльями, и неслась вперед – туда, где могло быть чуть менее опасно.       – Павлик! – крикнула Анна, и я обернулась лишь на долю секунды, но этого хватило, чтобы увидеть, как молодая девушка прижимает к своей груди тело маленького брата, который недавно мужественно отговаривался, что он не устал и продолжит работу.       Солдаты помогали, как могли. Иногда беря за шиворот тощих детей. Видеть смерть мне не в первой. Не раз смывала руки от крови умершего раненного солдата или медсестры, которая отправлялась к границам, чтобы помочь солдатам.       – Давай, скорее-скорее, ты еще многим поможешь, – раздался мужской голос, а после мужчина взял одного ребенка и быстро побежал вперед. Я проводила его затылок с волосами цвета ржи взглядом и продолжила поторапливать обессиленных детей рядом со мной.       В школе, где мы обосновались, бегали медсестры, слышались стоны пострадавших. Медикаментов не хватало, но мы пытались помочь, как могли. После очередного выхода к завалам, после бомбежек, я успела немного поспать в холодной комнате рядом с Анной.       В одном из зданий сегодня обнаружили ребенка лет 2-3 лет, а рядом тело его матери, которая уже не дышала и лишь стеклянными глазами смотрела в сторону плачущего дитя.       Ночью, почти под конец моего дежурства за больными, к нам привезли раненого солдата. Его имя – Борис. Осколок снаряда пробил плечо, состояние тяжелое: потеря крови, переохлаждение, начинающаяся лихорадка. Я вызвалась следить за его дальнейшим состоянием после зашития раны.       И вот я сидела у его койки, в метре от которой был другой солдат, а за ним еще один и еще один.       Глаза понемногу закрывались, а желудок скрутило от голода. Лишь изучая мужчину и думая о нем, я немного избавлялась от наваждения сна.       Светлые волосы цвета ржи спадали немного длинными прядками на бинты, обмотанные вокруг головы. Он был укрыт несколькими слоями покрывал и каких-то частично оборванных шубок. Я немного отодвинула их и посмотрела, не проступила ли кровь на бинтах. Все было в порядке.       Аккуратно прижав голову к его «койке» я все же провалилась в кратковременный сон и проснулась, когда его опять начало лихорадить. Я приложила к его голове влажную тряпочку и попыталась его удержать на месте. Он что-то бормотал в бреду.       Один раз схватил за руку и словно осознанно посмотрел на меня. Его голубые глаза смотрели изучающе, а я слегка прихлопывая, заставила его прилечь обратно. Он почти сразу отключился.       В утро, когда я вновь была на дежурстве, он пришел в сознание и как-то странно улыбнулся мне.       – Воды... – произнес он хрипящим голосом и я сразу налила ему стакан воды и помогла отпить, пока он слегка приподнялся, морщась от боли в плече.       – Как самочувствие? – тихо спросила я.       – Бывало и лучше, сколько я был в отключке?       – Почти пять дней, один раз шов разошелся после лихорадки, но сейчас все хорошо, осталось набраться вам сил.       – Согласен, силы мне не помешают, – он внимательно всмотрелся в мое закутанное под платками лицо, – я же сказал, что ты еще многим успеешь помочь. Не против, что обращаюсь на ты?       – Нет, меня зовут Лена.       – А меня Борис.       Вскоре Борис одел свою форму и отправился пока что помогать с завалами и на обход квартир в коммунальных многоэтажках. Мы наведались к исхудавшей старушке, ее ноги отказывали, но она не отказывалась от жизни до последнего.       До этого дня. Кто-то был в ее квартире до нас. Открытые кухонные шкафчики, разбросанные вещи и частично ободраны обои свидетельствовали присутствию мародеров.       Я прикоснулась к остывшему телу старушки и закрыла ее глаза, которые уже не смотрели на меня с еле осязаемой теплотой благодарности. Слеза пробежала по щеке, но я быстро ее смахнула.       – Враги среди своих хуже врагов, что снаружи, – произнес Борис и прикоснулся к моему плечу. Как к этому привыкнуть? Как не обращать внимание? Я должна держаться, чтобы помочь тем, кому смогу.       У окна раздался звук радио. "Сердце Ленинграда" спокойно отбивало свой ритм.       Следующие квартиры были почти все пустые. Многие были без мебели и обоев со следами мародерства.       За окном сначала прозвучал приглушенный звук взрывов, который вскоре стал более громким, раздавшийся вблизи. От ударной волны оконные стекла посыпались, а оконные рамы едва удерживались на своих местах.       Борис крепко сжал мою ладонь в своей и помчался вместе со мной к лестничному проему. Череда падающих снарядов все больше заставляла дом дрожать. Штукатурка падала под ноги, пока мы спускались.       Мы спустились на нижний этаж, не осмеливаясь сразу выйти наружу, ведь там в любой миг нас ждала бы моментальная смерть.       Мое дыхание участилось, а голова резко закружилась из-за резких звуков. Тело трясло и это ощутил Борис, держащий меня за руку.       Ничего не говоря, он прижал к себе осторожно, руками закрывая мои уши, словно маленького ребенка. Я обхватила его тело руками и вжалась крепче. Страх никогда не проходит, когда смерть дышит в спину.       Через десять минут здание перестало трясти и Борис ослабил хватку и слегка поглаживал мою спину.       – Я никогда к этому не привыкну... и не забуду... – сказала я не подумав и слегка нахмурившись отвернулась, стыдясь за произнесенное.       – К этому невозможно привыкнуть, но мы можем выстоять и помочь всеми силами, которые у нас есть, Лена. Мы словно варимся в котле, куда нас согнали враги. Это не ранка на пальце, которая заживет — мы будем помнить, тех кого спасли и нет, все происходящее здесь.       Я горько улыбнулась его словам. Они были правдивы, хоть и не могли утешить мое бешено бьющееся сердце. Вскоре мы вышли на улицу, в воздухе которой витала пыль от разрушенных зданий. Возле дороги я почувствовала резкий запах скипидара. В отдаленной части улицы я заметила машину с телами людей.       Мы шли молча, прислушиваясь к обстановке вокруг. Из окна полуразрушенного здания раздался крик помощи и мы не думая пошли туда. Внутри была семья, отец которой был под заваленной к полу балкой.       Лужица крови распространялась снизу, а он сцепив в зубах тряпку лишь коротко посмотрел на меня. Двое детей обнимали друг друга до побелевших костяшек на исхудавших пальцах. Они смотрели на тело матери, которая словно тростинка лежала на полу. На короткий миг показалось, что она просто упала в голодный обморок, но я не чувствовала ее пульса под пальцами.       Борис подошел ближе, оценивая обстановку и кивнул мне в сторону мужчины, которого еще можно было спасти. Мы действовали быстро, насколько это было возможно. Не дожидаясь чьей-то помощи, которая вряд ли нашлась бы в кратчайшее время, Борис начал приподымать балку, а я как можно аккуратнее вытащила не движущуюся ногу. На глазах мужчины проступили слезы и он заорал в тряпку от боли.       Из других палок, валявшихся от разрушенной мебели я стала делать шину. Оторвав со своей юбки ткань, я быстро перемотала зону выше колена, а после шарфом закрепила еще раз.       С небольшими перерывами и молясь, чтобы не началась очередная атака врагов, мы смогли добраться до здания школы. Двое мальчишек, Толя и Коля почти сразу уснули возле других детей, а мужчине предстоял дальнейший осмотр от врача, который сейчас находился в школе.       Мы с Борисом вышли на морозный воздух темнеющего города. Здания быстро погружались во тьму и лишь изредка можно было заметить в некоторых окнах небольшое свечение огонька либо печек-буржуек, либо самодельных котелков, которыми люди пытались согреться в мороз.       – Завтра я ухожу, – сказал Борис и я обернулась к нему.       – Я буду молиться за тебя и надеяться, что если и придешь ко мне, то не за помощью медсестры. Береги себя.       – Хорошо, Лена, если ты ждешь меня, то жизнь обретает совсем другой смысл, – немного улыбнувшись, произнес мужчина и посмотрел на меня.       На морозе щеки не могли выразить всего моего смущения, но я чувствовала, что внутри стало теплее от мысли, что благодаря мне у него появился еще один смысл жить. Я улыбнулась ему и мы обнялись.       На войне ты более решительный, иногда действуешь сгоряча или в порыве адреналина, но в этом есть и свой плюс: мы не избегаем тех мимолетных чувств, которые нас посещают. Ленинград. Ноябрь 1942 года.       Уже прошел год. Словно призраки, люди бродили по улицам, но их численность значительно уменьшилась. Я смотрела на них почти опустошенными глазами.       Кашель прорвался через мое горло, когда я немного отошла от окна, стекла которого покрывал узорами мороз — единственное, что было красивым среди всего, что творилось больше года.       Глухой вскрик и я обернулась вновь к окну и увидела, как одинокая женщина упала. Я поспешила выйти на улицу, чтобы помочь ей, за мной пошла и Анна.       Женщина пыталась встать, но не могла. Она сопротивлялась слабости, потом затихла и на какой-то миг мое сердце испуганно екнуло, словно страшась очередной смерти на глазах. Лишь подойдя к ней, я заметила ели заметный пар из ее ноздрей.       Губы женщины дрожали, произнеся что-то вроде «суп», глаза были широко раскрыты. Рядом на снегу валялись ее красные варежки, а пальцы у нее были белые и худые, словно тонкие макаронины. Вместе с Анной мы начали помогать ей встать на ноги. Вскоре рядом оказался Борис и втроем мы смогли все же поставить женщину на ноги. Но она тут же упала и больше не дышала. Умерла, смотря в серое небо.       Борис сжал мою ладонь в знак поддержки. Это не первый раз, когда люди просто падали замертво на улицах, а их тела относили в сторонку.       На следующий день Борис пришел ко мне с диковинной вещью, чудом уцелевшей в этом котле войны.       Глобус, немного с сажей, с потертостями, но такой же, какой я видела когда-то в своей школе. Чтобы не обращать внимание на замерзающие конечности, мы делились знаниями из учебной программы, обсуждая что-то попутно.       Моменты рядом с Борисом я очень ценила, они немного, но отвлекали от происходящего снаружи, давали расслабиться. Вскоре мы лежали на кровати и обнимались.       Я поцеловала его аккуратно и он ответил на мой поцелуй. Наши поцелуи обжигали нас двоих. Мы засыпали так иногда, смотря друг другу перед сном в глаза.       Ранним утром мы смотрели друг другу в глаза, а после собирались по своим делам, иногда работая вместе в течении дня, когда он редко оставался в городе.       – Не хочется тебя отпускать, Лена, – сказал как-то задумчиво Борис, – словно плохое предчувствие у меня… Береги себя, очень прошу. Ты ведь меня понимаешь. Я с самого начала это знаю.       Я кивнула ему, провожая взглядом уходящий из комнаты силуэт любимого. Вспомнила вечер, проведенный вместе с ним.       Как долго это еще будет продолжаться? Есть ли у нас шанс на завтрашний день? Но время неумолимо движется вперед, и я перестала бояться будущего. За прошедший год я испытывала лишь раздражение, когда начинался очередной обстрел. Я не чувствовала страха, я просто принимала происходящее таким, каким оно было.       Я вновь закашляла, хватаясь за шарф у горла. Мне становилось хуже с каждым днем. Я не боялась видеть смерть, я боялась ее ощутить на себе.       Неловко отшатнулась, опираясь на столик в комнате. Он затрясся, а после с него упал глобус на пол, расколовшись на две части пустых полусфер.       Попытки восстановить его прежний вид были безуспешны. Я горько вздохнула и почти вышла на улицу, когда услышала звук радио. Стук "Сердца ленинграда" ускорился. Я поспешила выйти из комнаты и через минуту услышала отдаленные звуки взрывов. Как только они прекратились я поспешила в школу, где меня ждала Анна.       Увидев ее, я заметила округлившийся живот, который уже нельзя было скрыть. Ее солдат умер пару месяцев назад, а ее оставил почти одну, носящую дите под сердцем.       Дни шли. Лед на Ладожском озере хорошо закрепился, Водители называли путь на ту сторону «Дорогой смерти», ведь первыми в опасности были они, увозя женщин с детьми Ленинграда и перевозя продовольствие в блокадный город после.       Я испытывала радость, осознавая, что для некоторых людей исчез страх перед завтрашним днём и пугающей неизвестностью будущего, хотя полностью избавиться от опасности им не удастся до конца войны. "Дорога жизни" стала для них источником надежды, которую они давно утратили.       С каждым днем я чувствовала подступающую слабость в теле. Об этом я боялась сказать любому. Все меньше времени я проводила с больными из-за участившихся обмороков то ли от голода то ли от болезни, которая не отступала. Кашляя в платок, я видела красные капельки.       Неизвестно, когда бы мы смогли встретиться с Борисом вновь, но мне очень хотелось его увидеть. Я вызвалась быть прифронтовой медсестрой.       – Лена, зачем ты сюда пришла? Я же говорил тебе...       – Да, я помню, здесь опаснее, чем там – немного хрипя, сказала я и нахмурила брови, – ты не рад мне?       – Я этого не говорил...       – Не зря я сломала твой глобус, Борис Романович, потерпи меня немного.       – Что ты имеешь в виду?       – Возможно меня увезут по «дороге жизни», – своя же фраза показалась для меня двухсмысленной, но Борис кажется это не заметил.       – Это же хорошо. Сможешь набраться сил.       – Наверное...       Я обняла его, а он поцеловал меня в макушку.       – Говоришь, сломала глобус? – немного с ухмылкой спросил Борис и поправил на моем лице платок с шарфом.       – Это вышло случайно, когда ты ушел в последнее утро. Я пыталась его восстановить, но скорее всего его уже не спасти.       – Ну и пусть, после войны я куплю в наш дом хоть несколько, пойдем, – чуть прихлопывая меня по плечу, он направил меня внутрь одного из зданий. Ленинград. Февраль 1943 года.       Я держалась как могла, правда. Я хотела жить, очень.       Свое место в «Дороге жизни» отдала Анне, которая вот вот должна была родить. Она со слезами на глазах прощалась со мной, ведь никто не знал, встретимся ли мы вновь. Обещала назвать ребенка, если родится девочка — Леной.       Я знала, что не жилец, я была ходячим трупом, побледневшая и исхудавшая. Борис отправился на наступательную операцию десятского выступа. Каждый день братские могилы наполнялись большим количеством тел. Много потерь, но вскоре наши войска смогли прорвать кольцо котла, где мы находились. Частично операция была успешной.       Я вышла встречать прибывающих солдат. Кто-то слабо мне улыбался в благодарности моей помощи, как медсестры.       Бориса не было видно среди солдат. Тяжелый ком застрял в горле. Когда потеряла надежду, я увидела прихрамывающего солдата без шапки. Его волосы цвета ржи покрывались закрепившимися снежинками.       Я из последних сил бросилась к нему, выдавив из себя улыбку. Он заметил мое приближение и тоже слабо улыбнулся, едва поспевая ко мне навстречу.       В метре от него сердце пропустило глухой удар, и жгучий жар разлился по моим венам, поднимаясь к голове.       Я потеряла способность дышать и буквально упала в его объятия.       Моя голова покоилась у него на коленях. Я хватала ртом воздух. Перед глазами посыпались много белых мошек.       – Лена, Леночка! – доносилось в моем почти потемневшем сознании, – что с тобой? Я здесь, все хорошо…       – Бо-рис… – выдавила из себя, – люблю т-тебя.       Кровь, проступила на моих губах. Я чувствовала ее металлический привкус внутри.       Его голубые глаза смотрели на меня, а я смотрела на него своими.       – Я тебя тоже люблю, Лена…       В последний раз подарив ему улыбку, я почувствовала, как мои глаза сами закрываются. Сквозь веки, я видела нарастающий свет. Ощущала, как тело расслабляется.       Я больше не чувствую ни рук, которые пытались привести меня в чувства. Не чувствовала холода. Не было никаких звуков.       Наша любовь была короче чем война.