Часть 2. Борис.

Действия данной главы идут от лица Бориса.       Если Бог и был, то он не щадил никого на войне. Наши руки были в крови. Солдаты бегали под приказом командира, который держал в руках секундомер, засекая время за которую измерял скорость солдат, перед готовящимся очередным наступлением.       В очередной атаке фашистских самолетов, мне прилетел осколок в плечо. Следующее мое осознанное пробуждение было в школе, где в некоторых кабинетах медсестры дежурили за больными и пострадавшими.       Передо мной была она. Сознание почему-то нарисовало передо мной лик святой. Светлые прядки, выбившиеся из платка и светлые глаза смотрели на меня.       Я узнал в ней ту самую медсестру, которая не оставила в панике бегущей детей и укрывала их своими руками, словно крыльями.       В нашем обходе заваленных домов она моментально помогала тем, кому могла, а я помогал ей нести раненых, хоть из-за скудного питания сам был не в силах переносить тяжести. Но люди из-за голода были легче, чем прежде.       От зимы 1941 до зимы 1942 мы виделись иногда с Леной, но большинство времени я проводил на фронте, не раз получая контузии. Мы испытывали друг к другу теплые взаимные чувства. Нам не нужно было много слов, мы наслаждались каждой минутой, данной нам теми или иными обстоятельствами.       Иногда я с Леной обсуждал наше возможное будущее. Рано или поздно мы прорвемся и город перестанет быть в окружении. Я знал, что мы выстоим.       В последний раз, когда я был в городе, я застал женщину, торгующую кусками мяса. Мимо нее проходило несколько исхудавших людей, иногда жадно глазеющих на еду.       Сама женщина была с непривычным для нашей блокады здоровым румянцем. Глаза широко открыты и она выглядела очень оживленной, на фоне других. Ее глаза сияли странной искринкой.       А когда вернулся на фронт на следующий же день приехала Лена. Обнимая ее, я чувствовал, как ее тело заметно исхудало по сравнению с прошлой зимой.       Улыбка ее дарила спокойствие и будоражила одновременно. Мне хотелось радовать ее, но в блокадное простое счастье было роскошью.       Уходя на подготовку к операции Лена произнесла мне:       – Я люблю тебя, Борис, возвращайся живым, я тебя жду.       От этих слов почему-то стало больно. Я не мог ей обещать, что не умру и не оставлю ее. Но я могу сказать точно наверняка:       – Я люблю тебя, Леночка, дорогая, дождись меня.       И она дождалась. Все время нашей разлуки она держалась, чтобы добежать до меня. Добежала и словно обессиленная птица упала мне в руки.       Я не хотел верить в то, что ей становится с каждой секундой трудно дышать. Как ее последние слова, словно клеймо отпечатаются в каждой клеточке моего тела.       «Бо-рис… Люблю т-тебя.» Эхо ее голоса отбивалось по моей опустошенной в этот миг душе.       Я не знал, услышит ли она, но я, приглаживая ее лицо и стирая большим пальцем кровавую дорожку с губ, произнес:       – Я тебя тоже люблю, Лена…       Она смотрела на меня до последнего. Я обнял ее крепче себе. Не принимая ее смерти пытался привести ее в чувства. Как мальчишка я плакал горячими слезами, которые тут же обжигал мороз.       Она больше не дышала, ушла на моих руках туда, где запрещала быть мне.       Я прижал свою ладонь к ее холодному лбу. Шептал как сильно люблю ее.       Тогда сломала глобус, а сейчас она сломала мой мир.       Я нашел деньги. Смог взять гроб и место на кладбище ей, что мог позволить себе не каждый житель Ленинграда.       Сидя на снегу перед ее могилкой недавно закопанной я видел перед глазами ее образ у меня на коленях. Только теперь это место пустовало, я был один. Возле креста я поставил в застывшую землю ель, запах которой ей нравился. Она говорила, что от меня пахло также.       Я не забуду ее никогда, как и все, что происходило внутри и снаружи города. После ее смерти в груди сердце билось только для того, чтобы закончить эту войну с победой.       Боялась, чтобы мне не пришлось лежать так в братской могиле, а сама лежала глубоко внизу подо мной.       Наша любовь была короче, чем завершилась эта война. Что бы было, если мы выбрались из этого кошмара?Смогли бы мы жить так, как планировали?       Я решил проведать Степаныча, того самого мужчину, которого мы вытащили из почти заваленной квартиры вместе с его мальчиками, Колей и Толей.       Но, заходя в подъезд его дома, я услышал какие-то приглушенные стоны. Зайдя к нему в квартирку, я заметил, как Колька сидел на коленях возле отца.       У него началась голодная лихорадка. Он просто смотрел в потолок и издавал стонущие звуки.       – Где Толька? – спросил я у мальчика.       – Ушел вчера днем и до сих пор не вернулся - шмыгающим голосом произнес Коля.       – Оставайся здесь, я пойду поищу его.       На улице завывала метель. Где же мог находиться ребенок, жив ли он? Возле рядом стоящих домов Толи не было. Он носил зеленые рукавички матери, которые иногда спадали с его маленьких тощих ручек.       Я спрашивал у проходящих мимо жителей. Никто не видел его.       Под вечер я начал просматривать переулки, среди которых нашел Толю в снегу. Он еле дышал, совсем побледневший, точно сливаясь со снегом от переохлаждения. С него сняли шапку и теперь можно было развидеть красные пятна в волосах. Отсутствовали также рукавицы и пальтишко.       Я снял пальто и, укутав мальчика, направился к школе, где ранее трудилась Лена на должности медсестры. Голову ребёнка перевязали бинтами. Температура его росла, однако обещали следить за его состояние.       Вернувшись к Кольке и Степанычу, я понял, что мужчина больше не был живым. Он также смотрел в потолок, но теперь не издавал никаких звуков. Дыхания и пульса не было.       Мальчишки стали сиротами и я отвел их в детский дом после того, как Толя выздоровел.       Внутри здания детей было очень много. Они с отстраненными глазами посмотрели на двух мальчишек, стоящих со мной рядом. Ленинград. Январь 1944 года.       Блокады города больше не было. Мы избавились от немецкой оккупации.       Холод морозил щеки, пока я вспоминал о Лене, перед могилой которой сидел.       Совсем скоро мне прийдется покинуть город, но я вернусь к ней, как только полностью закончится война. Посажу ели вокруг ее могилы.       Она всегда меня понимала, я с самого начала знал это, и сейчас поняла бы уходящего в горячие точки войны. Берлин. Апрель 1945 года.       Советские вооруженные силы неуклонно продвигались к стратегически значимому центру вражеской обороны. Наши оперативные позиции обладали значительным преимуществом в тактическом плане, что позволяло нам следовать тщательно разработанному плану.       В ходе одного из ожесточенных уличных боев, я, как командир снайперского подразделения, осуществлял скрытное наблюдение за противником с заранее подготовленной огневой позиции.       С помощью бинокля я выслеживал врагов, как добычу. Потенциальные цели я передавал с точными координатами местонахождения снайперу, который, в свою очередь, осуществлял прицельный огонь по выявленным объектам.       Моя способность оперативно оценивать ситуацию и принимать взвешенные решения играла ключевую роль в обеспечении успешного выполнения поставленной боевой задачи.       Когда к концу апреля мы продвинулись к центральным улицам Берлина, я почему-то резко вспомнил образ Лены. Она улыбалась мне.       Вскоре я почувствовал что-то жгучее в районе сердца, а после несколько пуль пронзили грудную клетку и шею.       Мир погрузился во тьму, после которой увидел Лену как в тот самый день, когда я очнулся перед ней. Ее ангельский лик успокаивал.       Лена обняла меня и тихо произнесла:       – Я же говорила, что дождусь тебя.       Я крепко прижал ее к себе, вновь чувствовав от нее запах медикаментов.       – Прости, любимая Леночка, я не посажу рядом с тобой ели…