Глава 18 — «Ямато Надэсико»

Глава 18 — «Ямато Надэсико»       Сгущающаяся темнота словно выползала из-под земли, а не падала с небес, цепляясь за массивные стволы реликтовых кедрачей. Яркий свет фар автомобиля, петлявшего по дороге среди лесных зарослей и скалистых холмов, рассекал эфемерность ночи.       Машина плавно описала полукруг по подъездной дорожке и остановилась напротив каменной арки — традиционного, почти неприметного входа к месту древних захоронений воинов клана Орочи. Это место давно превратилось в историко-культурный памятник, но сейчас, в этот поздний час, оно казалось не туристической достопримечательностью, а затерянным во времени и пространстве клочком иного мира.       Верджил взял с заднего сиденья два ручных фонаря. Один протянул Эл. Прихватив Ямато, он обошел машину и помог жене выйти. Щелчок кнопок — и лучи света прорезали влажный воздух, едва они вошли под каменную арку, затянутую мхом.       Клубящаяся белесая дымка обнимала проступающие из темноты очертания каменных изваяний и низкорослый кустарник. Здесь не было привычных глазу могильных холмиков, покосившихся крестов, холодящих душу надгробий. Это место напоминало гигантское дремлющее существо, усыпанное колючками в виде каменных столбцов, угасших светильников и шаровидных многоярусных статуй, отдаленно напоминавших божеств в причудливых шляпах. Поросшие мхом, они казались почти плюшевыми игрушками, разбросанными по лесу. Здесь не пахло скорбью — пахло древней историей и влажной весенней прелью.       Стоило Верджилу ступить на каменную тропу древнего кладбища, как Ямато в его руке ожил. Не так, как в бою — не гневной дрожью, предвкушающей кровь. Иначе. Клинок едва уловимо вибрировал, и эта вибрация напоминала мурлыканье хищного зверя, учуявшего что-то родное. Словно пес, взявший след после долгой разлуки, Ямато вел его — не рывками, а мягкими, настойчивыми импульсами. — Он чувствует, — тихо произнес Верджил. — Он чувствует ее, — уточнила Эл. Верджил бросил на жену быстрый взгляд, но шага не замедлил. — Ее? — В голосе мелькнуло удивление, сдержанное, но явственное. — Твой клинок — это сила демона, облеченная в сталь, с душой воина из числа людей. Это и дает ему возможность открывать и закрывать порталы между мирами. Ямато был одним из сильнейших воинов клана Орочи и лучшим из оружейников. Поэтому твой отец и выбрал его. Воины Орочи никогда не умирали от старости или болезней. Если они не погибали в сражении, они завершали свой жизненный путь, совершая ритуал при помощи своего клинка, веря, что таким образом их душа становилась его частью.       Верджил молча переваривал услышанное. Клинок в его руке продолжал вибрировать, но теперь к этому добавилось странное ощущение — будто вибрация стала чуть теплее. Будто Ямато слушал. — У Ямато была жена, — продолжила Эл, и в ее голосе проскользнула особая мягкость. — Надэсико. Когда клинки были готовы, для нее, как и для всех женщин их клана, было великой честью разделить судьбу мужа. — Разделить судьбу? — Верджил резко остановился и нахмурился. Он обернулся на нее, и луч его фонаря скользнул по ее лицу. — Погоди. Надэсико — это второй клинок? Тот, что мы ищем? — «Ямато Надэсико», — уточнила Эл. Верджил прищурился. Его пальцы машинально сжались на Ямато. — Откуда тебе это известно? Вы с отцом не общались с тех пор, как ты оставила его на острове, и до того момента, как он пришел к тебе с нами. — Мне рассказал об этом Бьянко. — Эл остановилась. — Он остался с твоим отцом, когда я покинула Фортуну. И, кстати, это была его идея — замаскировать ключ под клинок. — Бьянко? — Верджил вопросительно вскинул бровь. — Кто такой Бьянко? — Мой старший сын, — ответила она, ожидая реакции.       На лице Верджила застыло откровенное изумление. Луч его фонаря уперся в замшелую статую, выхватив из тьмы ее причудливый силуэт. Тишина повисла такая плотная, что, казалось, даже туман перестал клубиться. — Твой… сын, — медленно, будто пробуя слово на вкус, произнес он. — Да. — Она выдержала его взгляд. — Еще у меня есть дочь Габриэль. Верджил поперхнулся воздухом. — Дочь… — повторил он, и в этом слове было не столько удивление, сколько попытка удержать равновесие. — Лиль, у тебя есть сын и дочь, и ты говоришь мне об этом только сейчас? Вот так, между делом? — Это что-то изменило бы, узнай ты раньше? — спросила она. — Нет, — ответил он сразу, даже не задумавшись. — Но… — Осекся, потер переносицу. — Просто… могла бы предупредить. — Зачем? — Эл усмехнулась, мягко, почти тепло. — Они уже достаточно взрослые и не будут называть тебя «папа». Оба уже давно обитают в Хэванне. Когда-нибудь я расскажу тебе о них. Но не сейчас. — Когда-нибудь, — повторил он глухо, и в голосе прорезалась сталь. — Не когда-нибудь. Как только мы закончим это дело, ты расскажешь мне все. О своих детях, о своих бывших. Это прозвучало не как просьба. Как требование. Безоговорочное. — О бывших? — Эл приподняла бровь, и в ее голосе зазвенела плохо скрытая насмешка. — Верджил, ты ревнуешь? — Я не ревную, — отрезал он. — Я просто… — Он осекся, понимая, что данная информация ему совершенно ни к чему. — У меня нет слов, просто… — выдавил Верджил сквозь зубы и покачал головой — резко, словно отгоняя назойливую мысль. — Это ненадолго, — пообещала Эл с тихим смешком. — Обычно после третьего потрясения ты уже вполне связно ругаешься матом.       Он бросил на нее быстрый взгляд — в нем смешались раздражение и что-то еще, чему он сам не нашел бы названия, — развернулся и зашагал вперед быстрее, чем требовала тропа.       Ямато в его руке снова завибрировал, но теперь в этой вибрации ему чудилось что-то до отвращения похожее на смех.       На следующем перекрестке дорожек клинок в руке Верджила дернулся, указывая влево, в узкий проход между двумя замшелыми столбцами. Верджил повиновался без колебаний.       Тропа петляла, уводя их все глубже. Один поворот — вибрация стихала. Верджил возвращался, пробовал другое направление, и клинок вновь оживал, подтверждая: сюда. Теперь сюда.       В конце концов тропа вывела их на противоположный край погоста, упиравшийся в отвесную стену холма.       Вход в единственный склеп был высечен прямо в камне — узкий прямоугольник, зияющий чернотой и ведущий в самые недра земли. Прямо над ним, почти стертое проливными дождями и ветром, угадывалось выдолбленное в скале изображение дракона, извивающегося восьмеркой. До боли знакомая эмблема. Путь преграждали кованые ворота — куда более позднее, современное дополнение, — а толстая цепь с тяжелым замком исключала саму возможность случайного визита. Это место явно не ждало любопытных туристов. — Должно быть, это здесь, — произнес Верджил, ощупывая лучом света расплывшееся от времени изображение древнего дракона над входом. — Должно быть, — согласилась Эл. — Есть только один способ проверить. Луч ее фонаря скользнул в глубину черного квадрата и затерялся в пустоте туннеля. — Отойди.       Верджил мягко отстранил ее в сторону, вложил в ладонь свой фонарь и вытащил Ямато. Один точный, почти ленивый взмах — и цепь со звоном осыпалась на камень.       Осторожно ступая по крутым, источенным временем ступеням, они спустились в недра усыпальницы и вскоре оказались в небольшой зале. Лучи фонарей ощупали пропитанное пылью и сыростью пространство, выхватывая из мрака то неровную кладку стен, то маслянистый блеск застарелой плесени. Усыпальница была абсолютно пуста — ни алтарей, ни саркофагов, ни единой детали, которая свидетельствовала бы о том, что здесь когда-либо совершалось захоронение. Лишь на одном участке стены Верджил заметил округлую, едва приметную выпуклость — правильный круг размером с ладонь. Он приблизился, и свет задрожал на каменной поверхности. В центре круга угадывалась все та же знакомая эмблема — дракон, извивающийся восьмеркой, — а над ней, почти под самым потолком, проступали пять столбцов едва различимого текста, отдаленно напоминавшего иероглифы, нечто среднее между китайской и японской письменностью, высеченное рукой, давно обратившейся в прах. — Лиль! — голос Верджила прокатился под низкими каменными сводами гулким, многократным эхом. — Что это?       Луч его фонаря вновь скользнул по столбцам, когда девушка бесшумно возникла рядом. Эл выхватила письмена светом собственного фонаря и замерла, вглядываясь в полустертую вязь, хранившую молчание столетий. — Это пять столпов философии воинов Орочи, — произнесла она наконец, почти шепотом, будто боялась разбудить дремавшую в камне древность. — А также пять критериев, по которым они избирали себе жен. Здесь написано: тихая, как древний лес; устойчивая, как гора; холодная, как туман; быстрая, как ветер; яростная, как огонь. — Хорошие качества, — хмыкнул Верджил.       Эл тем временем внимательно осмотрела стену, после чего ее взгляд упал на круг в центре. Смахнув ладонью пыль, она наклонилась ближе, изучая едва заметные желобки, и удовлетворенно усмехнулась. Повесив фонарь за петлю шнурка на запястье правой руки, она с сухим, уверенным движением провела ногтем указательного пальца по левой ладони. Тонкая алая нить проступила мгновенно. Эл сжала кулак, заставляя кровь течь быстрее, и когда на ладони собралось достаточно, приложила окровавленную руку к каменному кругу.       Тот отозвался немедленно — засветился изнутри тусклым голубоватым сиянием, словно пробуждаясь от долгого сна. Глубоко в стене что-то скрежетнуло, заворочалось, и тишину взорвал низкий, утробный гул потаенных механизмов. Каменная кладка дрогнула и подалась внутрь, открывая узкий проход, из которого пахнуло могильным холодом и темнотой — еще более непроглядной, чем та, что окружала их до сих пор.       Луч фонаря Эл скользнул по ступеням, круто уводящим вниз, в самое сердце тьмы, и она решительно шагнула на первую из них. Верджил уже был намерен последовать за ней, но она остановила его легким, почти неуловимым движением руки. — Подожди меня здесь, — попросила она. — Ты не пойдешь туда одна, — в его голосе прозвучало глухое возмущение. — Просто верь в меня, — ответила Эл, и в этой мягкой просьбе чувствовалась непреклонная воля.       Верджил нахмурился, пальцы крепче сжали «Ямато». Несколько долгих секунд он молчал, вглядываясь в ее лицо, подсвеченное снизу тусклым голубоватым сиянием, а затем сделал решительный шаг назад. — Хорошо. Но если ты не вернешься через полчаса… — Просто верь в меня так же, как я верю в тебя, — тихо произнесла она и начала спускаться.       Верджил напряженно следил за тем, как тонкий лучик света мечется в непроглядной черноте, выхватывая из мрака то сырой камень стен, то крутой изгиб туннеля, пока не растаял, не исчез окончательно, поглощенный подземельем. Гробовая тишина обрушилась вновь, резанула по ушам своей неестественной, звенящей плотностью. Время словно остановилось. Внутри у Верджила мгновенно вспыхнула мучительная борьба — между молчаливым обещанием ждать и нестерпимым, почти животным желанием броситься следом.

***

      Придерживая живот одной рукой, Эл неспешно спустилась по лестнице. Перед ней возникла первая дверь — с одним-единственным иероглифом: «Тихая».       Дверь поддалась легко.       Едва она переступила порог, как пол и стены завибрировали, а откуда-то сверху донесся режущий скрежет. Эл осветила фонарем потолок тоннеля — метров десять в длину, — затем пол: неровный, весь в каменных сколах с острыми, как бритва, краями — обсидиановое крошево. Она провела пальцем по одному из шипов, и на коже выступила кровь. Застывшее стекло. Любое резкое движение — и осколок войдет глубже.       Она стукнула каблуком. Вибрация повторилась. Потолок опустился на два дюйма. Еще один стук — еще два дюйма.       Потолок реагировал на звук. Каждый шаг, каждый шорох. Десять метров. Тяжелая каменная плита над головой. Одна ошибка — и тишина станет вечной. Эл сбросила туфли.       Первый шаг босой ногой по обсидиановым иглам — и острая боль пронзила ступню. Она не издала ни звука. Закусила губу до крови. Второй шаг — порез глубже. Третий — еще глубже. Кровь заливала камень, делая его скользким. Но Эл шла. Размеренно. Бесшумно.       Боль отступала, становясь фоновой. Ребенок внутри замер, будто понимая: сейчас нельзя шевелиться. Ноги онемели — благословение и проклятие одновременно.       Пройти, не издав ни звука, удерживая равновесие на израненных, онемевших ступнях — вот что значило быть «тихой».       Последний шаг. Она скользнула в дверной проем под арку. Ступни, усеянные кровавыми осколками, горели огнем, но ей нужно было идти дальше.       На следующей двери был высечен иероглиф «Устойчивая».       Эл вошла — и оказалась перед бассейном около метра глубиной. Вода была мутной, маслянистой, и сквозь нее угадывались решетки с коваными зубьями на дне — острыми, ржавыми, хищно загнутыми кверху. Напороться на них означало неминуемую гибель.       Путь через бассейн лежал по выступающим из воды камням. Они казались надежными — ровные, плоские, достаточно крупные, чтобы поставить ступню. Расстояние между ними было небольшим, вполне преодолимым. Но Эл знала этот камень. Вулканическая пемза. Пористая, легкая. Плавучая.       Камни не были закреплены. Они держались на поверхности лишь потому, что были привязаны ко дну тонкими цепями, которые давали им ровно столько свободы, чтобы при малейшем давлении уйти из-под ног. Каждый шаг требовал идеального баланса. Стоило перенести вес чуть быстрее, чуть резче — и камень опрокидывался, сбрасывая жертву на зубья.       Эл опустила взгляд на свои ступни. После первого испытания они были изрезаны в кровь. Обсидиановые осколки оставили десятки мелких порезов, и кровь еще сочилась, делая кожу липкой и скользкой. Стоит ей ступить на мокрый камень — и она потеряет сцепление в первый же миг. Даже идеальный баланс не спасет, если нога просто соскользнет в воду.       Эл оторвала от подола платья два лоскута плотной ткани и обмотала ступни, затянув узлы на щиколотках. Теперь — можно.       Первый шаг. Камень под ногой дрогнул, просел — и выровнялся. Эл замерла, давая камню успокоиться. Ждать было нельзя — мышцы затекали, равновесие уходило. Но и спешить — смерть. Второй шаг. Третий.       Она двигалась медленно, выверенно, каждое движение — расчет. Спина прямая. Руки чуть разведены в стороны. Живот тянул вниз, и она компенсировала это напряжением мышц, которые никогда раньше не использовала для баланса. Тело училось заново. Здесь и сейчас. Над ржавыми зубьями.       Четвертый шаг. Камень под правой ногой вдруг накренился — цепь, державшая его, ослабла от времени. Эл перенесла вес на левую ногу за долю секунды до того, как правая опора ушла из-под нее. Всплеск. Холодная вода коснулась щиколотки. Но она уже стояла на следующем камне. Устояла. Дальше. Пятый камень. Шестой. Седьмой.       Последний шаг. Она ступила на твердый пол перед аркой и на мгновение прикрыла глаза. Ладонь легла на живот. Толчок изнутри — слабый, но уверенный.       Третья дверь — «Холодная».       Эл толкнула ее и замерла на пороге. Из тоннеля пахнуло сухим, кислым теплом — запахом гниющей листвы и чего-то хитинового. Гул, который она слышала еще из-за двери, теперь звучал отчетливо: не механический, не ветер. Крылья. Тысячи крыльев. Она направила луч фонаря вперед и тут же опустила его, поморщившись. Этого хватило, чтобы разглядеть. Стены тоннеля шевелились.       Живой ковер из панцирей, лапок и усиков колыхался в такт какому-то древнему, безмозглому ритму. Мелкие твари, но их количество вызывало тошноту. Плотная, копошащаяся масса, в которой отдельные особи переползали друг через друга, роились, сталкивались усиками. Эл погасила фонарь. — Вот же сукин ты сын, — прошептала она в темноту, и в голосе не было страха. Только раздражение. Глухое, почти детское. Спарда знал. Знал, что она терпеть не может эту мерзость. Не боялась — но эти твари вызывали у нее то самое, древнее, инстинктивное омерзение, которое не вытравить ни опытом, ни веками.       Первые шаги дались легче, чем она ожидала. Твари расступались, не спеша атаковать, но их интерес к теплу ее тела был мгновенным и безошибочным. Первая села на плечо — Эл ощутила, как крошечные коготки цепляются за ткань, перебираются, ищут голую кожу. Вторая шлепнулась на волосы, запуталась в прядях. Третья скользнула за шиворот. Эл стиснула зубы.       Это было не больно. Это было омерзительно. Каждое прикосновение отдавалось волной мурашек — не от холода, а от подступающей брезгливости. Твари ползали по шее, по лицу, одна, самая наглая, устроилась на мочке уха и вибрировала крыльями, издавая тонкий, режущий писк прямо в барабанную перепонку. — Только не дергаться, — выдохнула она себе под нос. — Только не…       Она шла. Шаг. Еще шаг. Твари облепляли ее все гуще, привлеченные теплом. Они не кусали — они исследовали. Усики щекотали кожу. Лапки перебирали волосы. Что-то влажное и холодное коснулось щеки — и Эл чуть не вскрикнула. Не от страха. От чистого, незамутненного отвращения. Ей хотелось сорвать их с себя. Растоптать. Сжечь. Но она не могла. Она знала, как работает эта ловушка. Резкое движение — и твари атакуют всем роем. А она не могла позволить себе проиграть из-за того, что ей просто… противно. «Холодная, как туман».       Это не о бесстрашии. Это о самообладании. Не дать эмоциям взять верх. Не дать омерзению перерасти в панику. Быть холодной не снаружи — изнутри. Не позволять гневу вырваться наружу, потерять контроль над собой, потому что именно на это и рассчитывала ловушка.       Эл закрыла глаза — все равно темнота. Она замедлила дыхание. Сердце, готовое биться чаще от злости, подчинилось. Твари на мгновение замерли, будто сбитые с толку. Она продолжила путь.       К тому моменту, когда арка обозначилась в конце тоннеля, Эл была покрыта ими с головы до ног. Живой кокон. Но она больше не чувствовала их — только холод внутри. Не ледяной, не мертвый. Спокойный. Как вода, которую ничто не может взволновать.       Достигнув арки, она вновь включила фонарь и позволила себе единственное движение: резко встряхнулась всем телом — один раз, коротко, беззвучно. Потерла ладонями лицо, сгоняя остатки мурашек. Стянула с волос застрявшую хитиновую чешуйку и брезгливо отбросила ее в сторону.       Четвертая дверь — «Быстрая».       Эл толкнула ее и шагнула в абсолютную темноту. Луч фонаря выхватил короткий тоннель — метров пять, не больше. Но короткий не значит легкий. Именно здесь, где все решают мгновения, ее беременность могла стать роковой.       Она еще не успела сделать и шага, как ловушка обрушилась. Из стен, из пола, из потолка с бешеной скоростью вылетали каменные снаряды — тупые, массивные, способные раздробить кости одним ударом. Они реагировали на движение и звук, и луч фонаря в ее руке заметался, выхватывая из мрака то один летящий столб, то другой. Первый снаряд вылетел слева — на уровне груди. Луч резанул по нему, и Эл ушла вправо, пропуская его в сантиметре от плеча. Второй сверху — свет метнулся к потолку, и она нырнула вперед. Третий, четвертый, пятый — луч плясал в ее руке, выхватывая снаряды из темноты за долю секунды до столкновения. Они сыпались градом, без пауз, без ритма, словно сама скала вознамерилась раздавить ее. «Быстрая, как ветер». Это был ее танец.       Эл двигалась — резко, расчетливо, уклоняясь от каждого снаряда за долю мгновения до удара. Фонарь в ее руке то взлетал, то падал, то уходил в сторону вместе с корпусом. Никаких лишних движений — только короткие, экономные рывки. Разворот — луч скользнул по стене, выхватив надвигающийся снаряд, и она ушла в сторону. Нырок — свет упал на пол, и второй снаряд рассек воздух над головой. Шаг в сторону — третий врезался в стену за спиной, и крошка брызнула в луче фонаря.       Живот тянул вниз, но она компенсировала это. Да, она была не в прежней форме. Да, центр тяжести сместился, и каждый разворот требовал чуть больше усилий, чем раньше. Но скорость для нее была не физическим качеством. Скорость была инстинктом. Она не думала, куда шагнуть. Она знала.       Ее тело помнило каждую битву, каждую охоту. Оно двигалось само — быстрее снарядов, быстрее мысли, быстрее страха. Луч фонаря в ее руке лишь подтверждал то, что она уже знала: опасность где-то рядом, но всегда — недостаточно близко.       Пять метров она преодолела за три секунды. Ни один снаряд не коснулся ее. Она остановилась у двери, опустила фонарь и позволила себе перевести дыхание — ровно на один вдох. Поправила прядь волос, упавшую на лицо. Толкнула следующую дверь и вошла.       Пятая дверь — «Яростная, как огонь».       Луч фонаря выхватил из мрака маленькую комнату — два на три метра, не больше. В дальней стене темнела неглубокая выемка, а перед ней стояла тяжелая каменная плита с изображением пятилистной гвоздики. На первый взгляд казалось, что плита нижним краем упирается прямо в алтарь, но Эл повела фонарем вдоль основания и заметила едва различимый зазор. Плита опиралась не на алтарь — под ней скрывалась вторая, нижняя плита, спрятанная за камнем. Вся конструкция держалась на ней.       В нижнем углу скрытой плиты был вставлен длинный клин. Уходя глубже, он выталкивал нижнюю плиту из-под верхней, освобождая той путь вниз. Рядом, на полу у стены, блеснула металлом рукоять молота.       Эл разместила фонарь на полу. Луч ударил в нужную точку. Она взялась за молот. Он оказался таким тяжелым, что оторвать его от пола стоило ей всего напряжения мышц. Живот сжался, протестуя. Она замахнулась и нанесла первый удар по клину.       Клин едва продвинулся — на волос, не больше. Луч фонаря дрогнул от сотрясения, тени на стенах качнулись. Второй удар. Каменная крошка брызнула из щели — клин чуть ушел глубже.       Третий. Четвертый. На пятом ударе молот выскользнул из вспотевших ладоней и с грохотом рухнул на пол, едва не задев фонарь. Эл замерла, тяжело дыша. Руки дрожали. Спина горела. Живот сводило тупой, ноющей болью — и тут же изнутри пришел ответный толчок. Слабый, но отчетливый. Она прижала ладонь к животу, подождала, пока мышцы отпустит. Перевела дыхание, наклонилась и подняла молот.       Она уже не чувствовала рук. Мышцы не слушались. Ладони саднило. Поясницу простреливало болью при каждом движении. Но она все равно замахнулась и ударила снова. Потому что яростная, как огонь — это не про силу, что подобна стихии, это не про гнев и злобу. Это про способность выстоять там, где падут другие. Это про способность идти к цели, когда сил уже нет.       Шестой удар. Седьмой. В узком луче фонаря мелькала взлетающая и падающая тень молота.       На восьмом она держалась только на ритме. Удар — выдох. Удар — выдох. Клин почти ушел в камень, и теперь из щели торчал лишь самый край. Десятый удар — и нижняя плита вышла в сторону.       Верхняя плита, потеряв опору, дрогнула и провалилась вниз, исчезнув в щели между алтарем и стеной. Выемка открыта.       Эл выпустила молот. Он упал с глухим стуком. Фонарь на полу продолжал гореть ровно и безучастно, освещая поднявшуюся в воздухе пыль.       Она постояла мгновение, уперевшись ладонями в колени и пытаясь отдышаться. Потом взяла фонарь, выпрямилась и направила луч в открывшуюся нишу. Запустила руку внутрь — пальцы сомкнулись на предмете, замотанном в полуистлевшую тряпицу.       Она сорвала ее. Клинок в ножнах цвета крови. Извлекла его — сталь блеснула серебром в луче фонаря. Почти такой же, как Ямато, но с несколькими отличиями: на цубе и кашире вместо дракона красовалась пятилистная гвоздика, а оплетка рукояти была исполнена в кроваво-красных и черных тонах.       И в тот же миг скала содрогнулась. Где-то в глубине пещеры, запустив необратимую цепь разрушений, с грохотом обрушился первый пласт породы, за ним второй, третий. Пол под ногами пошел ходуном. Каменная крошка дождем посыпалась с потолка. Дверной проем, через который она вошла, заволокло плотной завесой пыли, и прежде чем Эл успела сделать к нему хоть шаг, тяжелая глыба рухнула сверху, запечатав выход наглухо. Еще удар — и стена слева пошла трещиной. Эл отскочила, прижимая клинок к груди, и в этот самый миг стена позади нее взорвалась градом осколков.

***

      Верджил мерил шагами крохотный пятачок у распахнутого проема — от косяка к косяку, разворот, снова. Полчаса давно истекли, и время теперь отмерялось не минутной стрелкой, а глухими, рваными толчками сердца. Он обещал ждать. Обещал верить. И ненавидел себя за это обещание каждой клеткой. Остановился.       Тьма в проеме дышала — тяжко, влажно, словно растревоженный зверь. Он вглядывался в нее до рези в глазах, когда скала содрогнулась. Низкий, утробный гул вырвался из недр, и пол под ногами мелко завибрировал. Обвал. Мысль ударила быстрее, чем он успел ее осознать. Он уже рванулся вперед, в темноту, не думая, что там может быть завалено все — и выход, и она, и он сам вслед за ней. Грохот стены слева остановил его.       Он обернулся — резко, вскидывая фонарь. Луч выхватил клубящееся облако пыли, а за ним — черный провал, рваную рану в камне, которой не должно было здесь быть. Потайной ход. Замурованный. Открывшийся лишь теперь, когда толчки обвала разбудили древнюю кладку.       Верджил посветил внутрь. Узкий лаз, ступени, уходящие круто вниз. Короткий взгляд назад — туда, где чернел проем подземелья, куда ушла Эл, — и он, не колеблясь, шагнул в пролом.       Ступени кончились, перейдя в узкий тоннель, упиравшийся в конце в тупик. Верджил уперся ладонью в холодный камень, провел по нему. Трещина. Еще одна. Камни не были монолитом — кладка, старинная, подогнанная с мастерством, но уже тронутая временем. А за стеной, совсем близко, почти на грани слышимости, — шум. Движение. Шаги. Ее шаги. Он ощущал ее присутствие самим своим естеством. Он не стал искать обход. Отступил на полшага, вложил плечо — и ударил.       Стена дрогнула. Еще удар. Камни подались, брызнула крошка. С третьего удара кладка рухнула, и в проеме, в облаке пыли, показалась она.       Эл стояла в двух шагах от него, прижимая к груди свою находку. Лицо перепачкано, платье разорвано в клочья, волосы в беспорядке. Живая.       Их взгляды встретились, и ее лицо дрогнуло — не страх, не облегчение, а то странное, легкое удивление, с каким встречаешь того, о ком думал каждую секунду, но уже перестал надеяться.       Он ничего не сказал. Просто перешагнул через обломки, подхватил ее на руки — сразу, без паузы, без вопроса — и зашагал обратно, сквозь узкий лаз, быстрым, размашистым шагом.       Эл прильнула к его плечу. Ее пальцы, холодные, с обломанными ногтями, легли ему на шею. Она закрыла глаза и впервые за последний час выдохнула по-настоящему. Глубоко. Полной грудью. В его руках было спокойно.       Свежий воздух ударил в лицо. Ветер гнал остатки тумана прочь от входа в склеп.       Верджил поставил ее на землю. Задержал ладони на ее плечах, словно проверяя — стоит ли? Не рухнет ли? Его взгляд скользнул по разорванному подолу, по темным пятнам на ткани, и остановился на ее ступнях. Босых, в изорванных обмотках, израненных, покрытых засохшей кровью и серой каменной пылью. Повисла тишина. — Что с твоими ногами? — спросил он наконец. — И где твои туфли?       Эл опустила взгляд на свои ступни. Пошевелила пальцами — те отозвались тупой болью. Платье зияло рваными краями, и ветер забирался под ткань, обдавая колени холодом. — Есть повод купить новые, — заметила она. — Прежние тебе все равно не нравились.       Верджил не ответил. Только сжал челюсти — и Эл увидела, как на его скуле дернулся желвак. — Ты нашла его? — спросил он наконец, кивнув на зажатый в ее руке предмет. — Ее, — улыбнулась Эл. — Это она. Она протянула ему свое оружие. Верджил принял ее, ощутил приятную, знакомую тяжесть. Извлек клинок — сталь блеснула серебром в лунном свете, будто подмигнув. — Что там было? — спросил он, возвращая клинок. — Ничего такого, с чем бы я не справилась, — отозвалась Эл. Верджил хотел что-то сказать, но осекся. — Нам пора, — произнес он наконец. — Подожди, — Эл вгляделась в темноту.       Между надгробий одно за другим возникали плотные сгустки материи, принимая знакомые очертания. Верджил заметил их с другой стороны тропы. — Они выследили нас, — заключил он. — А вот и твои сложности, без которых ты просто не можешь жить, — с ироничной усмешкой отозвалась Эл, большим пальцем выдвигая клинок из ножен. — Ты чертовски права, — холодно заключил Верджил, разворачиваясь к ней спиной и обнажая Ямато.       Два клинка рассекали тьму в унисон. Верджил — мощь и точность. Эл — скорость и ярость. Она не уступала ему ни в чем, и теперь, со своим собственным оружием, чувствовала себя завершенной. Они были настолько согласованны и гармоничныв этом танце, что даже в финале этого кровавого спектакля не могли завершить его более искрометным движением, чем разворот на триста шестьдесят градусов — словно вкручиваясь в древний камень, рассекая последних жертв и позволяя клинкам соприкоснуться в мимолетном поцелуе двух воинов. Тишина. Только дыхание. Тела тварей оседали прахом. — Никогда больше так не делай, — переводя дыхание, произнес Верджил, убирая Ямато. — Это слишком опасно. — Опасно, — согласилась Эл, вкладывая клинок в ножны. — Но согласись, — она заглянула ему в глаза, — это заводит. — Возможно, — он не скрывал удовольствия.       Она закусила губу, глядя на него влажным взором. Вокруг не было ни души. Верджил притянул ее к себе — властно, с явным расчетом на продолжение ночи. — Если меня не обманывает предчувствие, а оно не обманывает никогда, — прошептал он, склоняясь к ее губам, — кое-кто сегодня не сможет уснуть. — Ловлю на слове, — сладко отозвалась Эл и, взяв его за руку, потянула за собой вниз по тропе.

***

      Опустившись на мягкий изумрудный ковер под сенью цветущей глицинии, Верджил раскрыл купленный недавно ежедневник. Сама мысль изливать душу на бумагу еще недавно показалась бы ему непозволительной слабостью — он, никогда не искавший опоры вовне, теперь испытывал странную, почти горькую необходимость запечатлеть то, чего не решался произнести вслух. Тени прошлого, загоняемые в самые темные глубины сознания, требовали выхода: безрассудный шаг в пропасть, отчаянное одиночество среди холодных пределов отцовского наследия, одержимость силой, едва не поглотившая его целиком.       Тишина и умиротворение весеннего утра обволакивали сад, и в этой благодатной тишине мысли текли яснее, прозрачнее, почти болезненно четко. Но даже сейчас взгляд его то и дело отрывался от страниц, ускользая к цветущим кустарникам в поисках одного-единственного силуэта — величественного, несмотря на тяжесть бремени, девичьего стана в кроваво-красном. Этот миг, он знал, останется с ним навсегда. Когда настанут дни чудовищных мук, ниспосланных ли как испытание, как расплата — или как путь искупления, — именно это хрупкое мгновение умиротворенного счастья будет живительной каплей света в беспросветной тьме. Она была важна. Важнее силы. Важнее гордыни. Все, что он делал теперь, он делал ради нее, веря: когда она проникнет в тайну, окутанную мраком его былого отчаяния, она сумеет разглядеть там не только бездну, но и луч надежды. Она не отступилась тогда — не отступится и впредь. Она вытащит его из адских жерновов боли, куда он сам готов шагнуть ради нее. В этом была его вера — молчаливая, лишенная пафоса, но несокрушимая, как сталь Ямато.       Прогуливавшаяся поодаль Эл остановилась и бросила взгляд в его сторону. По ее губам скользнула легкая, едва уловимая улыбка. В сиренево-розовом мареве душистой вистерии, с задумчивым, отстраненным лицом, он и вправду напоминал поэта — или воина, впервые осмелившегося прислушаться не к звону клинка, а к тишине внутри себя. Она знала: он не разрушитель. Он созидатель, пусть пока не осознал этого в полной мере. Маленькое, будущее божество — так она его называла про себя. Ее вечное дитя, как и она — его вечность. Два существа, связанные чем-то большим, чем любовь: бесконечным узнаванием друг друга заново.       Опустив глаза, Эл направилась по садовой дорожке к дугообразному мостику, застывшему над тихой заводью пруда. Остановившись посередине, она замерла, наблюдая за суетой ярких карпов кои в темной толще воды. Они двигались хаотично, но в их движении чудился свой, непостижимый порядок — как в ее собственной душе, впервые за долгие тысячелетия свободной от бремени планов и предугадываний. Она никуда не бежала. Она просто дышала этим миром, вбирала его красоту, и покой этот был сродни безмолвной молитве. Внезапно изнутри пришел легкий толчок — малыш в ее утробе зашевелился, щекоча подреберья, напоминая о себе. Ладони привычно легли на живот, поглаживая его в попытке утихомирить дитя. Ее чудесное, драгоценное дитя. Единственный из трех, кому она несумеет стать той матерью, какой хотела бы. Ей придется покинуть его — но оставить на произвол судьбы она не имела права. Она вернется домой, чтобы дать ему шанс выжить, когда родителей рядом не станет. Он не должен остаться один. Семья — вот что ему понадобится. И она еще в силах об этом позаботиться.       Закрыв дневник, Верджил сунул книжицу во внутренний карман плаща и решительно поднялся — не резко, но с той отточенной, хищной грацией, что выдавала в нем воина даже в минуты покоя. Он подобрал лежавший у ног ремень с двумя пристегнутыми клинками, привычным движением застегнул его на поясе и, стряхнув с плаща невидимые травинки, двинулся к жене. Приблизившись вплотную, он обхватил ее обеими руками и бережно, почти благоговейно опустил ладони на ее выдающийся живот. Эл откинулась затылком на его широкое плечо, и улыбка ее была наполнена тихой благодарностью за всю ту заботу, которую он дарил ей — без лишних слов, но так ощутимо. — Они такие забавные, — прошептала она, кивая на рыб. — Привыкли, что их кормят здесь, — отозвался Верджил, провожая взглядом алый всплеск в воде. — Потому и крутятся на одном месте. — Да, наверное, — согласилась она.       И в этот миг ладонь Верджила, лежавшую на ее животе, пронзил отчетливый, сильный толчок — младенец внутри совершил очередной кульбит, заявляя о своем существовании с бессознательной, первозданной мощью. Верджил замер, вглядываясь в никуда. Это крохотное существо — неоспоримое, как рассвет, продолжение доблестной крови темной династии, наследие, которому еще только предстояло написать собственную главу в истории их рода. Ощущая биение новой жизни, Верджил впервые задавался вопросами, которые еще несколько лет назад счел бы пустой тратой мысли. Каким будет его первый вдох? Какие слова первыми сорвутся с его губ? Какую судьбу изберет это дитя, какими идеями окажется одержимо? Вопросы эти не требовали немедленного ответа — они звучали внутри как тихая, почти забытая мелодия, обещание будущего, ради которого стоило жить. — Ты уже думала над тем, как мы назовем его? — прервав молчание, спросил Верджил. — Отец дает имя своим детям, — отозвалась Эл, и в ее голосе прозвучала древняя мудрость, приглушенная нежностью. — Но если ты не против, я бы хотела назвать его Нерохель. — Какое странное имя, — заметил Верджил, пробуя незнакомое слово на вкус. — Что оно означает? — Это очень древнее имя. Оно означает — Темный ангел.       Верджил замер. Темный ангел. Два простых слова — и тени прошлого всколыхнулись в сознании, подобно черной воде, потревоженной брошенным камнем. Чужая воля, холодные годы забвения в непробиваемом панцире, бесконечная ночь, в которой он существовал как орудие без собственного имени, без лица, без права на рассвет. Тогда он был именно этим — темным ангелом на цепи, лишенным свободы. И вот теперь она хочет назвать их сына Нерохель. Темный ангел. Неро Анжело. Что это — символ порабощения или просто имя, которое может обрести иной, высший смысл? Ключ к освобождению от груза прошлого? «Довольно жить прошлым», — мысленно обратился он к самому себе, и в этой короткой фразе прозвучала спокойная, непреклонная воля. «Он никогда не будет рабом — потому что я этого не допущю». — Я не возражаю, — вымолвил он наконец, и в скупых словах этих слышалось не просто согласие, а осознанный выбор: принять прошлое, не став его пленником, и подарить сыну имя, которое отныне будет означать свободу.       Между ними вновь сгустился молчаливый покой — глубокий, как воды пруда, и светлый, как утро, обещавшее новую жизнь. — Осталось совсем мало времени, — нарушив тишину, вновь заговорил Верджил, и голос его обрел ту собранную, стальную интонацию, с какой он привык оценивать поле боя. — Нужно найти укромное и безопасное место. — Я хочу вернуться домой, — отозвалась Эл, и в ее словах прозвучала тихая, непоколебимая уверенность. — Туда, где все началось. В Фортуну.