Часть 2 любовь?

Любовь — странная вещь. О ней много говорят те, кто её получает. И почти не говорят те, кто ждёт. Я заметил, что Игара начали любить не сразу. Это важно. Всё, что происходит сразу, кажется подозрительным. А тут — медленно. Почти незаметно. Как если бы кто-то осторожно приоткрывал дверь, боясь скрипа. Сначала ему просто перестали мешать. Ему уступали место. Не перебивали. Слушали до конца, даже если он говорил неровно и с паузами, будто сам не знал, что скажет дальше. Люди начали подстраиваться под его молчание. Это редкая вещь. Обычно молчание заставляют исчезнуть. Игар этого не замечал. Или делал вид. Он всё ещё злился. Всё ещё говорил резкости. Иногда намеренно. Как будто проверял — уйдут или нет. Не уходили. — Он настоящий, — шептались. — Он не притворяется. — Он не улыбается просто так. Смешно, да? Его полюбили за то, чего в нём не было. --- Я видел, как это его меняло. Не резко. Не красиво. Он стал медленнее. Не в движениях — в реакции. Он больше не бросался словами сразу. Иногда смотрел на человека лишнюю секунду, будто решая, стоит ли говорить правду. Однажды он сказал мне: — Они странные. — Кто? — спросил я. — Все, — ответил он. — Как будто я им нужен больше, чем они мне. Я тогда усмехнулся. Мне это показалось высокомерием. Сейчас я не уверен, что это было оно. --- Есть момент, который я часто прокручиваю в голове. Он случился днём, когда свет был особенно мягким — таким, который делает всё чуть менее настоящим. К Игару подошла женщина и поблагодарила его. Просто так. Ни за что конкретное. Сказала, что теперь ей не так страшно. Игар не знал, что ответить. Он кивнул. Потом сказал: — Я ничего не сделал. Она улыбнулась: — Этого достаточно. Я видел, как он растерялся. Не испугался — именно растерялся. Как будто ему дали что-то хрупкое и не объяснили, куда это положить. Позже он сказал: — А если я завтра всё испорчу? Я пожал плечами. — Тогда перестанут любить. Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то запрещённое. --- Любовь сделала его наивным. Это не упрёк. Просто факт. Он начал верить, что если его приняли один раз — примут всегда. Что если его слушают — значит, будут слушать и дальше. Он не знал простого правила, которое знают все нелюбимые дети: ничто не даётся навсегда. Он начал выходить к людям чаще. Не потому что хотел — потому что от него ждали. Он всё ещё был тем же мальчиком в полосатой кофте, но теперь в его присутствии выпрямляли спины. Я видел, как он этим питался. Немного. Осторожно. Будто боялся, что если возьмёт слишком много — всё исчезнет. Он был прав. --- Потом случился успех. Не подвиг. Не победа. Просто удачное совпадение, которое люди тут же превратили в знак. Они любят так делать — приписывать смысл там, где его удобно найти. Игара начали называть спасителем вслух. Появились песни. Истории. Украшенные версии его слов. Он однажды услышал, как кто-то пересказывает его фразу — и не узнал её. — Я так не говорил, — сказал он. — Ты просто не помнишь, — ответили ему. Он замолчал. --- А потом… Потом всё стало происходить слишком быстро. Люди любят быстрое. Быстро верить. Быстро разочаровываться. Быстро находить нового. Когда появился другой мальчик — я не сразу понял, что это важно. Он был младше. Тише. Улыбался чаще. Говорил правильные вещи. Те, которые удобно слышать. — Он светлый, — сказали. — Он не злится. — Он настоящий избранный. Игара перестали звать первым. Не резко. Осторожно. --- Я видел, как он это понял. Он не закричал. Не устроил сцену. Он просто стал лишним. Как старая вещь, которую ещё не выбросили, но уже не используют. Он спросил однажды: — Я что-то сделал не так? Никто не ответил прямо. А любовь без ответа — это почти жестокость. --- Последний раз, когда я видел Игара, он стоял отдельно. Всё ещё в той же кофте. Всё ещё с руками в карманах. Только плечи были ниже. Он смотрел на того, другого мальчика. Смотрел долго. Не со злобой. С чем-то хуже — с пониманием. — Быстро, — сказал он тихо. — Всё очень быстро. Я не знал, что сказать. История на этом месте не заканчивается. Она обрывается. Потому что дальше — не легенда. Дальше — то, что каждый должен додумать сам.