Пропасть.

На зачет Ян пришел почти не подготовленный. Ну, конечно. Ведь всю неделю его мысли были заняты только одним человеком — Лейн. Эта бестия словно специально провоцировала его с того самого рокового утра. Он не мог вспомнить ни одной строчки из лекций, не мог сосредоточиться на учебниках. Перед глазами стояла она, этот взгляд поверх всего, эта походка. Его ненависть, всегда бывшая таким удобным и жарким пламенем , вдруг дала сбой. Она горела неровно, коптила, перемешиваясь с чем-то другим — навязчивым, разъедающим любопытством и той самой признанной про себя привлекательностью, которая жгла его изнутри стыдом. Поэтому, когда он вытянул билет и увидел два вопроса, из которых смутно помнил только половину первого, по телу пробежала ледяная волна паники. Не страха провала — ему было наплевать на сам зачет. Это была паника публичного краха перед ней. Опять. Сидеть и тупо пялиться в листок, краснеть, мямлить — дать ей очередной повод для того ледяного презрения, которое он читал в её глазах годами, повод для насмешки. Он предвкушал её едва уловимую улыбку, удовлетворенный блеск в глазах: Смотрите, он не только проебал меня, но ещё и тупица. Мысль об этом была невыносима. Группа была небольшая, и Лейн посадили за соседний стол, в полутора метрах от него, немного сбоку и сзади. Он чувствовал её присутствие, как источник гравитации, от которого невозможно оторваться. Он сгреб волосы в охапку, уставился в вопросы, пытаясь выжать из памяти хоть что-то, но в голове был только хаотичный вихрь из обрывков знаний и её образа. И тогда случилось нечто, что перевернуло все их взаимоотношения с ног на голову: Он почувствовал легкое движение. Не обернувшись, краем глаза он уловил, как её рука с карандашом скользнула к краю её листка. Она что-то аккуратно, почти небрежно выписала на чистой стороне бумаги. Потом её ладонь легла на стол, прикрывая написанное, а указательный палец… указательный палел медленно, намеренно повернулся и лег на два слова. Ян замер. Сердце колотилось где-то в горле. Это не могло быть для него. Это какая-то ловушка. Насмешка. Она что, решила добавить ему публичного унижения, наведя его на неверный ответ? Его паранойя, взращенная годами вражды, тут же предложила десяток злобных сценариев. Но паника была сильнее. Время уходило. Он украдкой, под предлогом поправки волос, бросил взгляд. Четкий, аккуратный почерк. Два термина.  Ключевые понятия по второму, самому сложному вопросу. То, что он совсем упустил. Это была шпаргалка с ответом — это был чёткий указатель  в тумане его беспамятства. Разум сопротивлялся. Зачем? Чтобы потом сказать, что я списывал? Чтобы показать, как я жалок, что мне пришлось принять её помощь? Но его рука, будто против его воли, уже тянулась к ручке. Он судорожно начал писать, выстраивая вокруг этих двух терминов хоть какую-то логическую цепочку, вспоминая контекст. Он писал, краснея и нервничая, но паническая пустота отступила. У него появилась почва под ногами. И имя этой почве, как не странно- Лейн. Когда он закончил и поднял взгляд, чтобы сдать работу, он невольно встретился с ней глазами. Она уже смотрела на него. И в её взгляде не было ни торжества, ни насмешки, ни даже снисходительной жалости, которую он бы возненавидел пуще всего. В её взгляде была легкая нежная улыбка. И в этот момент с ним случилось нечто более шокирующее, чем сама помощь. Он её оценил. Сердце кольнуло.  Всё его нутро ожидало удара в спину, подвоха, злорадства. Вместо этого он получил точный, тихий, эффективный жест. Без унижения. Без лишнего шума. Она не встала и не закричала: -Смотрите, я ему помогаю, какой он беспомощный! Она даже не намекнула на это позже. Она просто… помогла. Минимально, достаточно, чтобы он не провалился на его же глазах. Не для него. Нет, Ян был не настолько наивен, чтобы думать, что она внезапно прониклась к нему симпатией. Это было что-то другое. И он оценил это. Когда он вышел из аудитории, в нем бушевал не прежний слепой гнев. Бушевала странная, тревожная смесь: жгучее унижение от того, что он был спасен ею, и холодное, невольное уважение к точности её удара. Она не стала бить его, когда он был слаб. Она его… проигнорировала как угрозу и просто устранила помеху в рабочем процессе. И в этом было что-то ошеломительно унизительное и в то же время заставляющее думать. Его ненависть не исчезла. Она усложнилась. В ней появилась трещина, и сквозь эту трещину пробивался неприятный, незнакомый свет. Свет признания: его главный враг был не просто стервой. Он был куда сложнее, умнее и… опаснее, чем он себе представлял. И эта мысль пугала его больше, чем простая злоба. -Ребят, а давайте в клуб что ли? Отметим успешное закрытие сессии. - предложила Анна. Остальные поддержали её затею. Лейн стояла немного поодаль, молча что-то переваривая в своей голове. Она и сама не знала, почему же помогла Яну. К девушке подошла подруга: —Ты едешь? - Спросила Анна. -Еду, куда деваться. -Тогда решено-уже громче заявила Анна.  -Расходимся по домам и в 21:00 встречаемся у Heaven’s secrets .  К девяти вечера улица, ведущая к клубу , пульсировала низкочастотным гулом из-за тяжелых дверей . Воздух был прохладным, пахло асфальтом после недавнего дождя и чуть уловимо — сигаретным дымом и ожиданием. Ян стоял в тени, немного в стороне от яркого света у входа, чувствуя себя не в своей тарелке, и курил. Он пришел раньше, в темных джинсах и  черной футболке, и теперь с глухим раздражением ждал, наблюдая, как подтягиваются знакомые лица.  Его пальцы нервно сжимали сигарету. И вот появились они. Анна, вся в блестках , Каин, остальные... И Лейн. Она шла не спеша, и её образ снова ударил его, но теперь иначе. Никакого бархата и строгости. Вместо этого — красное платье , настолько идеально сидящее, что это казалось вызовом,а вырез,  открывавший вид на бедро. На ногах — черные туфли на высоком каблуке, контрастирующие с хрупкостью её линий. Волосы были слегка растрепаны, будто ветер специально игрался с ними, макияж — смоки-айс, подчеркивающий глубину взгляда. Она выглядела опасно. Не холодно-неприступно, как утром, а по-кошачьи хищно и расслабленно одновременно. Она заметила его взгляд, остановилась напротив. Улыбнулась. Кивнула, едва заметно. Её глаза в свете неоновой вывески блестели, как изумруд. -Опять куришь? — спросила она, и в её голосе не было ни вызова, ни интереса. Был просто вопрос. -Ага, — буркнул он, стараясь, чтобы в его тоне звучала привычная издёвка, но она сбилась, вышла сдавленной. -Понятно, пошли, — сказала она, поворачиваясь к двери, где им  уже махала руками Анна.  Ян сделал глубокий вдох, вбирая в себя прохладный воздух, густой бас из-за дверей и сложный, неуловимый аромат её духов — дым,вишня и что - то ещё , как темный шоколад. Войдя вслед за ней в плотную, темную утробу клуба, на которую обрушился каскад звуков и мелькающих лучей. Ребята направились к бару, тесной, липкой от просыпанных напитков полосой, отделявшей реальность от танцпола, погруженного в пульсирующую тьму. Шум был физическим — он давил на виски, вибрировал в груди, вытесняя возможность связной мысли. Ян держался сзади, словно незваный гость на собственной жизни. Он видел, как Лейн, не моргнув глазом, заказала себе текилу с лаймом и солью. Не коктейль, не пиво, а именно текилу — резкий, однозначный, почти агрессивный выбор. Она отпила залпом, не поморщившись, поставила рюмку со звонким стуком и, встретившись с ним взглядом на долю секунды, развернулась и растворилась в толпе, идущей на танцпол. Её исчезновение оставило после себя вакуум, который тут же заполнила ярость. Не та, старая, обжитая, а новая, острая и беспорядочная. Он заказал виски, такой же крепкий и обжигающий, пытаясь заглушить внутренний хаос, но алкоголь лишь подлил масла в огонь, сделав края реальности расплывчатыми, а эмоции — гипертрофированно острыми. Он протиснулся к краю танцпола, оперся о холодную стену и стал смотреть. Искать её в калейдоскопе тел и вспышках стробоскопов. И вот он увидел. Она танцевала. Не так, как другие — не для кого-то, не на публику. Она танцевала для себя, полностью отдавшись ритму, закрыв глаза. Движения её были не соблазняющими, а… освобождающими. Пластичными, мощными, почти гипнотическими. Она была центром маленькой вселенной, которая вращалась вокруг неё, и это зрелище было одновременно захватывающим и невыносимым. И тут к ней подлетел какой-то парень. Высокий, уверенный в себе, с глупой ухмылкой. Он что-то кричал ей на ухо поверх музыки, пытаясь встроиться в её танец. И Лейн… Лейн улыбнулась. Не той ледяной усмешкой, которую Ян знал, а короткой, легкой, почти невесомой улыбкой, кивнула и на секунду позволила ему быть рядом. Этого было достаточно. В Яне что-то оборвалось. Трещина, появившаяся днем, разверзлась в пропасть, и из неё хлынула лава слепой, иррациональной ярости. Все эти годы ненависти, все эти попытки досадить ей, вывести из себя — все это в мгновение ока оказалось фарсом. Он ненавидел её не потому, что она его отвергла. Он ненавидел её потому, что хотел её. Всегда. И вид того, как она улыбается какому-то случайному ублюдку, в то время как на него она годами смотрела лишь с презрением, стал последней каплей. Он не думал. Он просто пошел. Расшвыривая людей на своем пути, он пробился к ним, схватил Лейн за руку выше локтя — собственнический жест. Её глаза широко распахнулись от шока, а потом в них вспыхнул знакомый лед. — Что ты себе позволяешь? — её голос перерезал грохот басов, как бритва. — Пойдем, — просипел он, не отпуская захват. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Парень попытался что-то сказать, но Ян взглянул на него так, что тот отступил, разводя руками. Лейн вырвала руку, но, бросив на него долгий, испепеляющий взгляд, резко направилась к выходу. Она поняла, что это не шутка. Что-то сломалось. Холодный ночной воздух за дверями клуба ударил по лицу, как ведро ледяной воды, но не остудил пылавшую внутри ярость. Они отошли в сторону, в узкую, плохо освещенную подворотню, где запах мусорных баков смешивался с далеким грохотом музыки. — Ты совсем ебнулся? — выпалила Лейн, обернувшись к нему. Её дыхание сбилось, на щеках играл румянец от танцев и гнева. — Кто ты такой, чтобы хватать меня? Твои шуточки уже не смешны, они стали мерзкими! — Мерзкими? — закричал он в ответ, не в силах сдержаться. Годы накопленного яда хлынули наружу. — Ты хочешь поговорить об мерзком? Ты! Ты со своим высокомерным взглядом, со своим вечным презрением! Ты сделала мою жизнь адом с того самого дня! — Я? — её голос взвизгнул от негодования. — Ты сам лез, как придурок! Сам строил из себя шута, мешал на уроках, портил всё! Ты превратил меня в посмешище! — Ты сама себя в него превратила, когда решила, что ты лучше всех! — он шагнул ближе, они теперь стояли почти вплотную, дыхание смешивалось, заряженное ненавистью и чем-то ещё.  — Ты думала, я просто так тебя доставал? Просто от нечего делать? Ты думала, это все случайно? — Да! Потому что ты — придурок! У тебя в голове одни тупые шутки и желание испортить всем жизнь! — Да потому что ты мне понравилась, дура! Слова вырвались рывком, громко, резко, оборвав её поток обвинений. Они повисли в холодном воздухе подворотни, звонкие и невероятные. Лейн замерла. Всё её тело будто окаменело. Глаза, широко распахнутые, смотрели на него не с гневом, а с абсолютным, тотальным непониманием. Ахуела. В прямом смысле слова. Её губы слегка приоткрылись, но не издали ни звука. Она словно перезагружалась, пытаясь сопоставить эту фразу со всем, что было между ними за эти годы. — Что? — наконец выдохнула она, и в её голосе не было уже прежней уверенности, только растерянность. Но Яна уже понесло дальше, плотина прорвана, и остановиться было невозможно. — Понравилась! В десятом классе! И ты просто взяла и послала меня нахуй при всех! Ты выставила меня идиотом! И да, я возненавидел тебя! За это! За то, что ты посмела! И я делал всё, чтобы ты меня заметила! Любым способом! Пусть даже чтобы ненавидеть! Он кричал, срываясь, его лицо исказила гримаса боли и злости. Лейн молчала, переваривая. В её глазах мелькали тени, обрывки воспоминаний, переоценка каждого жеста, каждой колкости. — И… и сегодня? На зачете? — тихо спросила она. — Что и сегодня? — он фыркнул. — Ты что, думала, я благодарен? Ты просто показала, насколько я ничтожен по сравнению с твоим… твоим спокойным величием! Ты кинула мне кость, как собаке! — Я просто не хотела, чтобы ты валил нашу общую статистику группы, — прошептала она, но в её тоне уже не было прежней холодной уверенности. — Похуй! — выдохнул он с такой силой, что, казалось, это слово выжгло в нем всё остальное — и ненависть, и злость, и многолетнюю боль. — Похуй на статистику! Похуй на всё! И прежде чем она успела что-то ответить, прежде чем её мозг смог обработать этот взрыв откровений, он закрыл расстояние между ними в один шаг, схватил её лицо в свои руки — жест уже не агрессивный, а отчаянный — и прижал свои губы к её. Это не был нежный поцелуй. Это была атака. Продолжение крика другим способом. Пощечина губами. В нем была вся ярость этих лет, вся боль, вся накопившаяся, извращенная страсть и то освобождение, что пришло с признанием - похуй. Он целовал ее так, будто хотел стереть в порошок все эти годы вражды, передать ей через прикосновение весь ад, который она в нем разожгла. Лейн сначала напряглась, её руки уперлись в его грудь, чтобы оттолкнуть. Но шок, алкоголь, эмоциональное источение после ссоры и этот шквал откровений сделали свое дело. Отталкивание не состоялось. Через мгновение её тело дрогнуло, сопротивление испарилось, сменившись чем-то другим — таким же яростным и неконтролируемым. Она ответила на поцелуй. С той же силой, с тем же отчаянием, целовала его губы, как будто и она пыталась вырвать что-то, что копилось все это время — может быть, не ненависть, а то невероятное напряжение, что всегда висело между ними. Когда они наконец отстранились, чтобы перевести дыхание, между ними повисла тяжелая, звонкая тишина. Они смотрели друг на друга, грудь вздымалась, губы горели. Никто из них не понимал, что только что произошло и что будет дальше. — Поехали ко мне, — хрипло сказал Ян, не как просьбу, а как констатацию следующего неизбежного шага. Словно цепная реакция, которую уже не остановить. Лейн не сказала ни слова. Она лишь медленно, почти невольно, кивнула, её взгляд был мутным, потерянным, лишенным всякой привычной ей аналитической ясности. Она позволила ему взять себя за руку — уже не агрессивно, а властно — и повести к ожидающему такси на противоположной стороне улицы. Они сели на заднее сиденье, не глядя друг на друга, молча, глядя в разные окна на мелькающие огни ночного города, которые теперь казались смазанными и нереальными. Между ними лежала гора вывернутого наизнанку прошлого, а впереди была только одна непонятная, пугающая и неотвратимая ночь. Такси ехало по ночному городу, и в его салоне царило оглушительное, густое молчание. Ян сидел, сжав кулаки, уставившись в темное стекло, в котором двоилось отражение уличных фонарей и её профиля. Он чувствовал каждое микродвижение её тела рядом, каждый вздох, но не решался повернуть голову. То, что он натворил, обрушилось на него уже в тишине салона, накрыв холодной волной трезвеющего ужаса. Что ты сделал? Что ты наделал, идиот? — стучало в висках. Но под этим ужасом, глубоко внутри, тлел все тот же безумный, освобождающий огонь — похуй. Лейн молчала, прислонившись к дверце. Её пальцы нервно теребили прядь волос. В голове стоял хаос. Отголоски его крика: «Понравилась, дура!» — сталкивались с памятью о его губах на своих, жестких, требовательных, смывающих все на своем пути. Она пыталась вернуться к привычной аналитике, разложить все по полочкам — мотивы, последствия, — но мысли разбегались, как испуганные тараканы под ярким светом. Осталось только смутное, всепоглощающее онемение и странная, пустая тяжесть внизу живота. Он жил не в центре, а в типовой девятиэтажке на окраине. В подъезде пахло старостью, краской и чужими жизнями. Они поднялись на пятый этаж, и скрип ступеней под ногами казался оглушительно громким. Его руки слегка дрожали, когда он вставлял ключ в замочную скважину. Дверь отворилась с тихим скрипом. Квартира была небольшой, типично холостяцкой: прихожая, ведущая в зал-спальню, намек на кухню. Чисто, но без изысков. На полу валялись наушники, на столе стоял ноутбук с погасшим экраном, на книжной полке царил творческий беспорядок из учебников, графических романов и фигурок из какой-то игры. Воздух пахнул пылью, кофе и его одеколоном — тем самым, который она подсознательно запомнила за годы и теперь с удивлением узнала. — Заходи, — хрипло бросил он, скидывая куртку и бросая её на стул. Он стоял посреди комнаты, будто не зная, что делать дальше, куда девать себя и её. Лейн переступила порог медленно, как лунатик. Её взгляд скользнул по интерьеру, цепляясь за детали, пытаясь найти хоть какую-то зацепку в этой новой, сюрреалистичной реальности. Она увидела книгу по психологии, открытую на главе про защитные механизмы, и горькая усмешка мелькнула у неё в голове. Ирония. Дверь закрылась с глухим щелчком, окончательно отрезав их от внешнего мира. Звук этот прозвучал, как приговор. Они остались одни в тишине, нарушаемой только далеким гулом магистрали за окном и их собственным неровным дыханием. Ян обернулся к ней. Они смотрели друг на друга через всю комнату, как два истощенных бойца после битвы, исход которой никому не был ясен. — Ну что, — начал он, и его голос прозвучал непривычно тихо, без прежней агрессии, только с усталой хрипотцой. —  Можешь сказать, что я совсем ебнулся, и уйти. Такси еще ждет внизу, наверное. Он давал ей выход. Последний шанс все остановить, вернуться к старой, понятной вражде. Но, произнося эти слова, он смотрел на неё так, будто надеялся, что она этого не сделает. В его глазах была та же смесь вызова, отчаяния и того самого признания, что вырвалось на улице. Лейн не отвечала сразу. Она прошла чуть дальше в комнату, остановилась у окна, глядя на огни ночного города. Потом медленно обернулась. — Зачем? — спросила она. Всего одно слово, но в нем был целый океан вопросов. Зачем признался? Зачем поцеловал? Зачем привез сюда? Зачем все эти годы? — Я уже сказал зачем, — он провел рукой по лицу. — Потому что похуй. Потому что устал. Устал от этого цирка, который мы сами устроили. Можешь считать это срывом. Так и есть. — Это не ответ, — парировала она, но уже без прежней едкости. В её голосе была усталость. Такая же глубокая, как у него. — «Понравилась». И что? Три года мелких пакостей — Это твой способ ухаживать? Это патология. — Да! — взорвался он снова, сделав шаг к ней. — Патология! А что ты хотела? Цветы и стихи после того, как ты меня при всех опустила? Ты думала, я скажу «извините» и пойду дальше? Нет! Ты вошла в мою голову, как заноза, Лейн! И чем больше я пытался тебя выдернуть, тем глубже ты заходила! — Я ничего не заходила! — она тоже повысила голос, сжимая руки в кулаки. — Я просто жила! А ты превратил мою жизнь в ад! Ты отравлял каждый день! — А ты отравляла мой каждый день просто своим существованием! Просто потому, что ты была идеальной, недосягаемой, и при этом смотрела на меня, как на грязь! Ты даже не пыталась понять! — Понять что? Что за моими плечами собирается хихикать весь класс? Что мои конспекты «случайно» оказываются в мусорке? Это что, крик о помощи? — ДА! Может, и да! — он кричал уже почти в голос, не обращая внимания на соседей. — Может, я не знал другого способа! Может, я был тупым, злым подростком, которого перекосило от одной твоей улыбки другому! И знаешь что? Я до сих пор тупой и злой! Потому что вижу тебя здесь и хочу тебя точно так же, как тогда! И ненавижу за это! Он замолчал, тяжело дыша. Слова, вырвавшиеся наружу, висели в воздухе, сырые и неприкрытые. Лейн смотрела на него, и в её глазах что-то менялось. Гнев понемногу уступал место чему-то более сложному — изумлению, растерянности, может быть, даже странному сочувствию к этому вспоротому наизнанку человеку перед ней. Она подошла ближе. Теперь их разделяло меньше метра. — И что теперь? — прошептала она. — Что мы делаем со всей этой… патологией? — Не знаю, — честно ответил он, его голос снова стал тихим. Он смотрел на её губы, все еще покрасневшие от его поцелуя. — Я ничего не знаю. Только то, что если ты сейчас уйдешь… это будет логично. И правильно. И я снова возненавижу тебя, но уже по-новому. А если останешься… — он не договорил. — Если останусь, то что? — её голос был едва слышен. — Это что, твой способ все исправить? Переспать и забыть? — Нет, — резко сказал он. — Это не про «исправить». Это про… сжечь мосты. Дойти до конца. Чтобы больше не было ни ненависти, ни этой херни. Чтобы посмотреть, что останется после того, как дым рассеется. Если останется хоть что-то. Он протянул руку, не чтобы схватить, а медленно, давая ей время отпрянуть. Его пальцы коснулись её щеки, провели по линии скулы. Она не отстранилась. Замерла, закрыв глаза на секунду, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Это ужасная идея, — выдохнула она, открыв глаза. В них не было согласия, но и сопротивления тоже. — Самые ужасные идеи — самые честные, — пробормотал он, и его губы снова нашли её. На этот раз поцелуй был другим. Медленным, глубоким, вбирающим в себя всю горечь, всю боль, все недосказанности этих лет. В нем не было нежности, но была какая-то отчаянная, первобытная правда. Руки Яна обвили её талию, притягивая ближе, стирая последние сантиметры дистанции. Лейн ответила, её пальцы впились в его плечи, не то чтобы притягивая, а цепляясь, как за якорь в этом шторме. Они двигались в сторону кровати, не разрывая поцелуя, спотыкаясь о разбросанные вещи. Мир сузился до тактильных ощущений: грубая ткань его футболки под её ладонями, прохлада её кожи под его пальцами, запах её волос, алкоголя и чего-то неуловимого, только её. Никакой романтики, никаких нежностей — только голое, жадное, давно назревшее желание, вывернутое наизнанку сквозь призму ненависти. Когда спина Лейн коснулась матраса, она на мгновение открыла глаза, встретив его взгляд. В его глазах не было триумфа, только та же самая темная, бездонная серьезность. Она кивнула, почти незаметно. Не как согласие на что-то прекрасное, а как разрешение на разрушение последней стены между ними. Чтобы посмотреть, что скрывалось за ней все это время. Чтобы наконец поставить жирную, безумную точку в этой бесконечной, изматывающей войне, пусть даже точку эту ставило их собственное падение в неизвестность…