Ян. Ненависть.

Он перевелся в новую школу в середине десятого класса, когда все уже между собой сдружились. Он был чужим, и ему нужно было быстро найти друзей. А она, Лейн, сразу бросилась в глаза. Не кричащей красотой, а чем-то другим — спокойной уверенностью, умным, оценивающим взглядом, тем, как она держалась чуть в стороне от самых громких компаний, но при этом её уважали. И завоевать её внимание означало не просто получить девушку, а мгновенно получить пропуск в круг «правильных» людей, легитимизироваться в этом новом обществе. Она была его идеальным социальным проводником , да еще и приятным глазу. Его подход был, как он считал, блестящим и неотразимым. Он подготовился: выждал момент, когда она будет окружена своими подругами — не от неуверенности, а для зрительского эффекта. Победа должна быть публичной. Он подошел с той самой ухмылкой, что уже работала в старой школе, с развязной, но, как ему казалось, обаятельной шуткой на грани. Он представил себя героем молодежной комедии, который сейчас покорит самую неприступную девочку в классе, а все вокруг будут вздыхать от зависти, девчонка будет помогать ему. И вот она обернулась. В её глазах не было ни смущения, ни интереса, ни даже раздражения. Там было ледяное, мгновенное и безошибочное презрение. Оно промелькнуло за доли секунды, прежде чем она даже открыла рот. Она не смутилась, не засмеялась. Она холодно оглядела его с ног до головы — этот оценивающий взгляд, который он сам так любил бросать на других, — и произнесла четко, ясно, чтобы слышали все стоящие вокруг: -Ты серьезно? Отвали. Не позорься.   Тишина, которая наступила следом, была оглушительной. Чей-то сдавленный смешок. Шёпот. Её подруги даже не стали смеяться — они просто отвернулись, как от неловкого инцидента, который лучше игнорировать. В этот момент рухнуло всё. Не просто его надежды на симпатию — рухнул тщательно создаваемый им образ крутого, обаятельного парня, для которого нет преград. Он был не просто отвергнут. Он был выставлен на всеобщее обозрение как нечто: навязчивое, пошлое, смешное в своем несоответствии. Именно публичность отторжения стала катализатором ненависти. Если бы она отказала ему наедине, это можно было бы списать на её скромность, стеснительность, пережить и забыть. Но она сделала это при свидетелях. Она ударила по самой болезненной для подростка точке — по его социальному статусу и репутации. Она украла у него лицо и растоптала его перед теми, чье мнение для него в тот момент было важно. В тот день родилась не просто обида, а жгучая, всепоглощающая ненависть, основанная на нескольких причинах. Во-первых :Он увидел в ней зеркало, которое отразило не его выдуманный образ «крутого парня», а кого-то жалкого и недостойного. Логика проста: «Раз она видит меня ничтожеством, значит, она — та, кто ошибается, кто слеп, кто самодовольная стерва.» Уничтожив её, я докажу всем, и в первую очередь себе, что эта Лейн была неправа. Во-вторых: Он привык быть главным, кто заходит на чужую территорию и завоевывает её. Она не просто не склонила головы — она отбросила его с такой силой, что он потерял контроль над ситуацией и над своим имиджем. Ненависть к ней стала извращенной попыткой вернуть этот контроль. Если он не может заставить её желать себя, он заставит её ощущать себя. Любой реакцией — раздражением, гневом, страданием. Её негативные эмоции — это всё ещё эмоции о нём. Это власть. И в-третьих: Признать, что ты просто не понравился, — больно и неприятно.  Тем более такому как Яну- ослепительному парню. Гораздо проще перевести стрелки: Это не я потерпел неудачу. Это она зазнавшаяся дура, которая не разглядела во мне классного парня.  Каждая её черта, ранее привлекательная, теперь переосмысливалась: спокойная уверенность стала самодовольным высокомерием, умный взгляд — заносчивостью. Поступив на её специальность, он не просто продолжил мстить — он сделал её присутствие в своей жизни постоянным напоминанием о том унижении. Каждый день он видел ту, кто осмелилась посчитать его никем. И каждый день он пытался доказать обратное — не величием, а мелкими пакостями, стремясь опустить её до своего уровня страдания, сделать такой же жалкой и злой, как он сам чувствовал себя тогда. Он ненавидел её не за что-то конкретное, а за то, что она существует как живой свидетель его самого болезненного провала. И пока она сияет, преуспевает или просто спокойно дышит, она продолжает быть этим свидетелем. Его миссия — стереть это свидетельство, заставив её треснуть. Но когда сегодня эта Лейн, выебали бы ее черти, вошла в аудиторию, он… Он просто не смог отвести глаз. Это был удар под дых — внезапный, лишающий воздуха, парализующий всю его ядовитую внутреннюю ненависть. Он увидел её, и первым чувством была чистая, неразбавленная ненависть, знакомая до боли, привычная, как собственное дыхание. Готовность выстрелить очередной колкостью уже замерла на языке. Но что-то щелкнуло. Мозг, настроенный на сканирование её образа на предмет уязвимостей — небрежный хвостик, след усталости под глазами, заношенный свитер — дал сбой. Данные не сходились. Перед ним стояло нечто… иное. Платье. Это проклятое, бархатное, темно-зеленое платье, которое облегало её так, словто было отлито по форме, подчеркивая каждую линию, о которой он, конечно, всегда знал, но которую его ненависть упорно заставляла игнорировать, сводя её существование к набору раздражающих функций.  Он ненавидел этот блядский вырез на этом же платье, потому что его взгляд, против его воли, застревал в нем, и ему требовалось реальное усилие, чтобы оторваться. Ненавидел то, как свет из высокого аудиторного окна падал на бархат, заставляя ткань играть глубоким, почти живым оттенком, и как этот же свет скользил по её коже, которая сегодня казалась не просто чистой, а сияющей, матово-безупречной, как фарфоровая гладь озера в безветренный день. Это сияние было вызовом. Вызовом всем его попыткам заставить её выглядеть помятой, измученной, жалкой. Он ненавидел её походку. Эти чертовы каблуки, отбивавшие на бетонном полу не суетливый студенческий топот, а размеренный, уверенный стук. Он видел, как парни с задних рядов привстали, чтобы посмотреть, как она проходит к своему месту. Слышал их сдавленные восхищенные выдохи. И внутри него что-то дико закипело — ревность? Нет, не ревность. Бред. Он? Её ревнует? Да что за чушь! Это была ярость от того, что его объект ненависти, его личная собственная «проблема», вдруг стала публичным достоянием, предметом всеобщего, явного восхищения. Они видели то, чего он видеть не хотел. Что они видеть не должны были. Они подтверждали то, в чем он отказывался себе признаваться. А её лицо… Блять, её лицо. На нем не было и следа того напряжения, той вечной готовности к отпору, которую он так любил провоцировать. Не было и тени злости на него. Было… холодное, совершенное спокойствие. Легкая усталость, возможно, от раннего подъема. Макияж был безупречным — не кричащим, а подчеркивающим. И эти губы. Эти чертовы губы цвета запекшейся крови, матовые, четко очерченные. Они не улыбались. Они просто были. И от этого хочешь не хочешь, а представляешь… Нет. Он выбросил мысль из головы, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. Вот что было самым невыносимым. В глубине, под многометровыми слоями злобы, презрения и желания отомстить, копошилось что-то мерзкое и предательское. Щемящее, забытое чувство. То самое, что он испытал, впервые увидев её в том десятом классе — острый, колючий интерес. Влечение. Тот самый импульс, который когда-то заставил его подойти, и который она так жестоко растоптала. И теперь, глядя на неё, на эту невозмутимую, сияющую версию Лейн, он с ужасом осознавал: она не просто отшила его тогда. Она оказалась права. Права в своей оценке. Потому что сегодня, в этом платье, с этим взглядом, она выглядела как существо с другой планеты, а он, со своей вечной ухмылкой и готовыми пошлыми шуточками, чувствовал себя… грубым, тупым отпрыском, выползшим на солнце. Он пытался опустить её до своего уровня годами, а она взяла и одним утром без единого слова вознеслась так высоко, что его мелкая месть стала казаться не просто смешной, а жалко-ничтожной. Он ненавидел её в этот момент яростнее, чем когда-либо. Но эта ненависть была отравлена. Отравлена осознанием, что корень — не в её уродстве, а в её, блять, превосходстве.  А девушка будто специально впервые сама села рядом с ним. Ян понял, что перестал дышать. Пробубнив что-то неразборчивое, он отвернулся.  А самым порочным, самым невыносимым был тот факт, что, наблюдая, как она достает тетрадь, как изящно поправляет прядь, он, сквозь всю ярость, не мог не признать про себя: Черт возьми… Она… она просто пиздецки красива. И эта мысль вызывала такую бурю самоотвращения и ярости, что он готов был разнести всю аудиторию. Он хотел, чтобы она исчезла. И в то же время не мог оторвать от неё глаз. Это был ад. Ад его собственного изготовления, и она, блестящая и холодная, была в нем его дьяволом и ангелом одновременно. В аудиторию вошел профессор. И парень наконец перестал думать о той, что сегодня окончательно свела его с ума. Старенький преподаватель объяснил, что после выходных у группы будет финальный зачет и они отправятся на каникулы. Группа восторженно загудела. Все стали собираться. Ян встретился взглядом с Лейн. Девушка застегнула рюкзак, встала и уходя, наклонилась к его уху и прошептала: -Не скучай, котик.- улыбнулась и ушла, оставив за собой запах вишни. Блять. Кадык Яна дернулся. Эта девчонка назвала его котиком? Его?