Она

      Она была одной из постоянных посетительниц их с братом «семейного» кафе, которое они открыли спустя шесть лет после долгожданного воссоединения в новом мире. Молодая симпатичная хадаганка, которая заявлялась по выходным не ради свиданий, концертов или просто побаловать себя вкусным ужином. Она приходила напиться. Не быстро, но всенепременно. И хотя свою норму явно знала, несколько раз он всё же незаметной тенью сопровождал её до дома из соображений безопасности.       С собой у неё всегда была потрёпанная тетрадь, в которую незнакомка что-то между делом напористо записывала, зачёркивала, снова записывала, периодически уходя в себя. Иногда плакала. Иногда улыбалась сама себе, мечтательно закатывая глаза, закусывала губу. Много курила.       Он видел в ней себя. Ту старую версию, одолеваемую безумием, чьим единственным доверенным собеседником на протяжении многих лет был дневник. А средством от боли и ненависти к себе — яд, созданный собственноручно. Лекарство и наказание в одном флаконе. То, которым он не так давно перетравил половину Империи…       Ей повезло быть ребёнком в те тёмные страшные времена. А вот её родители… Кто знает, коснулся ли Мор её семьи?..       Вполне возможно.       Он старался не запоминать лица, имена и истории тех, с кем приходилось работать по долгу службы в качестве объектов. Чтобы не чувствовать болезненной вины, случайно встречаясь с ними взглядом и узнавая в повседневной жизни. Просто материал, очередное досье, опущенное в ящик. Очистил, переписал, забыл. Следующий. Благо к концу дня в голове вместо мозга уже была такая наваристая каша, что особо что-то запомнить, даже намеренно, она была не способна. Только донести тело до кровати. Так что биографические данные этой особы идентифицировать достоверно в памяти он не мог (пересекался ли с ними в процессе работы). Да и не хотел. Пока.       Он долго наблюдал за ней, не решаясь потревожить тайну, которую мог вскрыть одним усилием воли. Ему было интересно узнать всё естественным путём. По-человечески. Тем, кто от природы слеп, всегда будет любопытно, что же там, за пределом восприятия. Тот же, кто способен видеть слишком много, неизбежно начнёт стремиться к ограничению, ибо уже успел познать ценность и цену этого интереса. К тому же, иногда оставаться в состоянии предвкушения оказывается гораздо приятнее, чем, сорвав-таки красивый плод, обнаружить в нём червоточину. Поэтому он был даже благодарен Комитету, технически препятствующему использованию способностей в нерабочее время. Преодолимо, конечно, но всякая ерунда тех усилий точно не стоила. Здесь, разумеется, случай был особый, но с блокиратором в мозге и нейролептиками в крови не поддаться соблазну, который мог всё испортить, было гораздо проще.       Она должна была всё рассказать сама. Добровольно. Он так решил.       Однако, видя, как в одном и том же направлении отправляются и вежливые, и дерзкие заинтересанты, с физическим вторжением не спешил. Как и выбрасывать на стол ещё один из своих козырей. То, что в той или иной степени прилагается к каждому мистику — магнетизм, способный значительно облегчить получение желаемого. Он хотел, чтобы всё было чисто и честно, без уловок. Хотел видеть настоящее к себе отношение. Поэтому просто ждал подходящего момента. Да и, что греха таить, несмотря на полуторавековой срок жизни, у него попросту не было такого опыта знакомств.       Она не интересовала его как женщина. Они его в принципе не особо интересовали по жизни. Тем более, по этой, второй, где даже само тело никак не отзывалось на соответствующий контент. Хотя «избранница» объективно стоила подобного внимания. И, естественно, получала, сама того не желая. И посылая, как итог. Непонятно только, зачем на него нарывалась, приходя в это место: побухать-пописáть можно так-то и дома. Поэтому его задачей было подойти к этой стене так, чтобы охраняющий её пёс не почуял опасности и не бросился, не разобравшись, отгрызать всё «лишнее», пока он устанавливает стремянку к (возможно) протекающей крыше.       Однажды он заметил, как, устроившись за своим любимым столиком с первой кружкой пива, прежде чем по обыкновению раскрыть тетрадь, она долго копошилась в сумке, шарила по карманам, по итогу выложив на стол все богатства, что сумела наскрести. Подвигав пальцем монеты, со вздохом сгребла их в карман. По всей видимости, вечер обещал быть короче, чем она рассчитывала. Обычно он был длиной в четыре поллитровки. Изредка пять. И чаще всего до самого закрытия.       Наудачу именно в ту субботу музыкальное сопровождение обеспечивали другие люди, и, не привязанный к сцене и программе, он был волен среагировать в любой момент.       А она писала. Нервно, кратко. Делая большие паузы между изложением мыслей, то и дело бросая ручку на стол, хватаясь за голову. Курила одну за одной…       То ли не задалось, то ли что-то случилось.       Любопытство кружило голову, заставляло сердце биться чаще, но он держался. Не убежит.       Наконец, допив своё пиво, она захлопнула тетрадь и начала небрежно собираться.       Он был уже в пути. Старый коршун, сорвавшийся к добыче. И совсем ещё птенец, боящийся промаха.       Молча поставив перед ней покрытую испариной бутылку, глядя прямо в глаза в ответ на холодное «Я не заказывала», пшикнул открывашкой и, всё так же безмолвно развернувшись, как ни в чём не бывало прошёл обратно к своему столику у сцены.       Ох, как при этом у него тряслись ноги… Как стучало в висках… Как скрутило живот… Но приглушённое освещение должно было скрыть признаки волнения.       Неторопливо усевшись, он придвинул ближе початую чашку кофе и только после этого поднял на неё глаза. Уж их-то было видно издалека. И даже в полутьме. Такие-то фары…       Конечно, она смотрела. Подозрительно, даже слегка враждебно. Не за тем она сюда пришла, чтобы играть в эти дурацкие игры. Да ещё с кем… С этим?.. Да что он там себе думает?!       Тем не менее, с уходом повременила.       Нужно было выдать какую-то реакцию. И она её выдала…       Вытащив из-под стола руку, продемонстрировала средний палец.       Не сумев сдержать смешка — благо, под маской не видно — он, недолго думая, показал, что у него тоже такое имеется, и отвернулся в сторону музыкантов, мол «ну и ладно».       Одна песня, вторая… Он чувствовал её взгляд, касающийся виска неровным пунктиром, но решил, что для первого раза достаточно. Захочет — сама подойдёт. Вопросик-то подвис. Для неё. И, как ни зудело, в тот вечер больше не оборачивался вплоть до её ухода.       Позже ему донесли, что, устав ждать какого-то продолжения (видимо, чтоб по обыкновению громко отшить), фыркнув, она вылила угощение в кружку, сунула бутылку проходившему мимо официанту, и ещё какое-то время пыталась сосредоточиться на своей работе, периодически поглядывая в его сторону. Но мысли больше не шли совсем. Так что, когда тара опустела во второй раз, поинтересовавшись, должна ли она что-нибудь заведению и получив отрицательный ответ, таинственная незнакомка удалилась с гордо поднятой головой.