Часть 6. Джеймс Альфред Уолтер.

И вот он настал — день икс. Одиннадцатого ноября 1918 года, война закончилась. Колокола звонили по всей Европе, улицы наполнялись криками, слезами, смехом, пьяной радостью и усталой тишиной. Мир выдыхал. Но Вильгельмина Уолтер всё ещё оставалась во Франции. Она не уехала сразу. Билли осталась до тех пор, пока последний больной и последний раненый солдат не были распределены по поликлиникам, пока не были подписаны все бумаги, пока Красный Крест не закрыл свои временные пункты. Она закончила всё, что должна была закончить — спокойно, без лишних слов, будто знала: уйти раньше означало бы предать тех, кто остался лежать на койках с перевязанными глазами, ампутированными конечностями и чужими именами в медицинских картах. Лишь в последнем письме Артуру Шелби, уже восемнадцатилетняя, она позволила себе быть чуть мягче. «Артур. Поздравляю тебя с окончанием войны. Ты навсегда стал героем — не только для Британии, но и для всей Антанты. Надеюсь, ты пребываешь в добром здравии. Я очень скучаю и с нетерпением жду нашей встречи в Лондоне. Нам будет о чём поговорить. С любовью, Билли.» Девушка перечитала письмо дважды, прежде чем запечатать конверт. Слова были сдержанными, почти официальными — но между строк в них было вложено куда больше, чем она позволяла себе признать даже мысленно. В Лондон Вильгельмина прибыла только в начале декабря. Город встретил её сыростью, дымом и холодом. Лондон был тем же и одновременно другим — уставшим, постаревшим, с обветренными лицами и флагами, которые ещё не успели снять. Люди ходили быстрее, чем раньше, но смотрели куда-то мимо — будто не до конца верили, что война действительно закончилась. Не заезжая никуда, Билли сразу направилась к дому дяди. Джек Уолтер был уверен, что она мертва. Она знала это. Она уехала на фронт, не предупредив, не оставив адреса, не дав обещаний. И теперь, стоя в его кабинете, чувствовала странное спокойствие — то самое, которое приходит к тем, кто уже видел достаточно смерти. Джек сидел за столом и смотрел на неё так, словно видел призрак. Перед ним была не пятнадцатилетняя соплячка с упрямым взглядом, а взрослая, вытянувшаяся, сдержанная девушка. Лицо её было худым, черты — резче, осанка — твёрже. Война не пощадила никого, даже тех, кто не держал оружие. — Отец погиб, — сказала Билли ровно. Без сцены. Без слёз. Без паузы. Уолтер дала Джеку время — столько, сколько он сам смог вынести. Не утешала. Не касалась. Просто позволила ему скорбеть о брате так, как он умел.А затем молча вышла и направилась туда, куда должна была пойти дальше. Лондонский детский дом встретил её запахом сырости, дешёвого мыла и варёной капусты. Серые стены, облупившаяся краска, узкие коридоры, в которых эхом отдавались шаги. Здесь было холодно даже днём. Дети ходили тихо, прижимая к себе локти, будто привыкли не занимать лишнего места в мире. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с пустотой во взгляде, слишком взрослой для детского лица. Вильгельмина стояла у порога и вдруг ясно осознала: это место было страшнее фронта. Там хотя бы знали, за что умирают. Здесь — просто выживали. Она знала, зачем пришла. Джеймс. Внебрачный сын отца. Уже не мальчик. Когда её повели по коридору к его комнате, сердце Уолтер забилось с бешеной силой — тяжело, гулко, будто хотело вырваться из груди. Она не боялась. Но чувствовала, как прошлое и настоящее сходятся в одной точке. Перед самой дверью Вильгельмина остановилась. Коридор детского дома был узким и тусклым, лампа под потолком мерцала, отбрасывая жёлтые тени на стены. Где-то дальше хлопнула дверь, послышались приглушённые детские голоса — и снова тишина, тяжёлая, вязкая, как сырой лондонский воздух. Её пальцы на мгновение сжались в кулак. Она вспомнила женщину, которая встретила её у входа. Полноватая няня в застиранном халате, с покрасневшими руками и усталым, но не злым лицом. Та говорила негромко, будто боялась, что стены услышат. Всё время вытирала ладони о ткань халата, словно готовилась к неприятному разговору. — Вы к Джеймсу?.. — переспросила она тогда и едва заметно нахмурилась. — С ним… непросто. Билли молчала, слушая. — Самый холодный он у нас, — продолжила женщина, понизив голос. — И самый злой. С остальными почти не разговаривает. Если и смотрит — так, будто хочет нанести удар первым. Она сделала паузу, решая, стоит-ли говорить дальше, и всё же сказала: — Особенно всё обострилось, когда его отец перестал навещать. Это прозвучало буднично. Почти равнодушно. Но за словами чувствовалась привычка к чужой боли. — Ушёл на фронт, — добавила няня. — Сначала письма были. Потом — тишина. Мальчишка всё ждал. Каждый раз к дверям выходил, когда почтальон приходил. А потом… перестал. Уолтер тогда кивнула, хотя внутри что-то болезненно сжалось. Отец. Фронт. Молчание. Слишком знакомые слова. — Он не дерётся, — сказала женщина напоследок. — Но если уж смотрит… будто стену перед собой ставит. Вы уж поосторожнее. Теперь, стоя перед дверью, Вильгельмина ясно понимала: её предупреждали не зря. Она представляла его — не как ребёнка, а как человека, которого слишком рано оставили одного. Человека, который научился не ждать и не надеяться, потому что ожидание всегда заканчивается пустотой. «Он будет защищаться», — подумала она. Не криком. Не угрозами. Холодом. Она глубоко вдохнула. Не для храбрости — страх ей был уже не знаком. Скорее для того, чтобы собрать в себе всё, что осталось от той девочки, которая ещё помнила отца живым, и от той девушки, которая пережила войну. Билли знала: если она войдёт сейчас — пути назад не будет. И всё же она толкнула дверь. В комнате сидел высокий, крепко сложенный парень. Он поднял голову. Девушка закрыла за собой дверь. — Джеймс… — это было единственное, что она смогла сказать. Внутри девушки одновременно поднялись сразу несколько чувств, и ни одно из них не было простым. Боль — резкая, почти физическая. Потому что отец больше никогда не войдёт в комнату. Потому что перед ней — его продолжение, а не он сам. Вина — тяжёлая и липкая. Билли жила рядом с отцом, имела его имя, его присутствие, его редкие, но настоящие разговоры. А этот парень рос без него, довольствуясь ожиданием, тишиной и редкими встречами. Нежность, внезапная и пугающая. Не та мягкая, девичья, а взрослая, почти материнская. Желание защитить, закрыть, не дать миру добить того, кого он уже начал ломать. И — страх. Не перед ним. Перед тем, что она может в нём увидеть слишком много отца. И слишком много себя. Вильгельмина заметила взгляд Джеймса — холодный, внимательный, без малейшего страха. В нём не было агрессии, только настороженность человека, который привык, что от него всегда чего-то хотят. Или что его снова оставят. И именно это тронуло сильнее всего. «Он не злой», — поняла она вдруг. «Он просто больше не ждёт». Сердце Вильгельмины билось глухо и тяжело, будто каждый удар отдавался в рёбрах. На мгновение ей захотелось сделать шаг назад, выйти из комнаты, дать себе время. Но она знала: если сейчас уйдёт — он закроется окончательно. Она осталась. Стояла перед братом, которого никогда не знала, и чувствовала, как внутри неё окончательно уходит что-то детское. Перед ней был не «внебрачный сын отца», не проблема, не имя в документах. Перед ней был её брат. И именно это ощущение — ясное, болезненное и неоспоримое — стало самым сильным из всех. Он встал и смотрел на неё сверху вниз — настороженно, внимательно. Без страха. Только недоверие. Копия отца, мелькнуло у неё в голове. Та же линия челюсти. Те же глаза. Только моложе. И живой. — Да?.. — ответил он после короткой паузы. — А ты кто? Девушка сделала шаг вперёд. — Билли Уолтер.