Часть 7. Последняя встреча.

Начало декабря встретило Европу тяжёлым, влажным холодом. Не тем бодрящим морозом, который щиплет щёки, а сыростью, пробирающейся под шинель, в кости, в память. Поезда шли на запад — обратно, домой, если это слово ещё имело значение. Состав, идущий с Соммы, был переполнен мужчинами, которые слишком долго жили среди грязи, крови и взрывов. Деревянные лавки скрипели под их весом, окна были запотевшими, воздух — тяжёлым от табачного дыма, мокрой шерсти и усталости. Кто-то плакал, не скрываясь — уткнувшись лицом в ладони, содрогаясь всем телом. Кто-то, напротив, смеялся слишком громко, почти истерично, поднимая кружку с дешёвым алкоголем и крича: — Мы победили! Чёрт возьми, мы победили! Несколько голосов подхватывали песни — хрипло, фальшиво, но отчаянно. В этих песнях было всё: радость, горечь, попытка убедить самих себя, что всё это имело смысл. Томас Шелби сидел у окна, спокойный, собранный, взгляд его был направлен куда-то сквозь стекло и туман. Джон, чуть дальше, смеялся с кем-то, но смех его был резким, надломленным. Артур Шелби сидел молча. Он смотрел на свои руки — большие, сильные, испещрённые шрамами, следами пороха и старых ожогов. Затем перевёл взгляд на медали, тяжёлые и холодные, лежащие на ладони. Они блестели тускло, не как награда, а как напоминание о каждом шаге, который мог стать последним. Артур старался не думать о войне. Не вспоминать ночи, когда земля вздрагивала под ногами. Не слышать в голове глухие хлопки, крики, обрывающиеся на полуслове. Он отталкивал эти мысли, как отталкивают взрывчатку сапёры — осторожно, с холодным расчётом. Не дать им рвануть внутри. И вместо этого думал о ней. О Вильгельмине. О её письмах — аккуратных, ровных, сдержанных. О том, как между строк в них всегда было больше, чем она позволяла себе написать. О том, как он перечитывал их в окопах, в землянках, при свете коптящей лампы. Артур думал о том, как остановится в Великобритании по дороге в Бирмингем. Как сойдёт с поезда. Как они пройдут по улицам — просто пройдут, без формы, без приказов, без необходимости выживать. А потом — следующим поездом домой. Он не знал, что его ждёт. Не знал, что она скажет. Не знал, добралась ли она до Лондона. Нашла ли брата. И ждёт ли его всё ещё — или война изменила и это. Успокаивало лишь одно: она больше не была маленькой девочкой. Она видела войну. Смерти. Голод. Мучения. Горе. Она стала взрослой. И это означало — она поймёт. Когда поезд вошёл в Лондон, движение замедлилось, колёса скрипнули по рельсам. Мужчины начали подниматься, брать свои вещи и сходить с поезда, будто не до конца верили, что действительно приехали домой. Артур встал, накинул шинель и, проходя мимо братьев, лишь коротко кивнул: — Я следующим поездом. У меня дела в Лондоне. Томас посмотрел на него внимательно, потом едва заметно улыбнулся и переглянулся с Джоном. Они знали. И знали, что Артур потом расскажет — если захочет. Лондон после фронта удивлял Артура почти болезненно. Город был живым. Слишком живым. Люди спешили, экипажи стучали по мостовой, витрины горели светом. Здесь не было воронок, не было проволоки, не было запаха смерти. Артур, прошедший Сомму сапёром, привыкший искать опасность в каждом шаге, ловил себя на том, что идёт настороженно, словно земля и здесь могла взорваться. Город казался одновременно знакомым и чужим — будто мир продолжал жить, не спрашивая, кто и что оставил на той стороне Ла-Манша. Адрес он уже знал наизусть,перечитывая все письма Билли на фронте, по несколько раз. Дом находился в элитном районе — высокий, ухоженный, с массивной дверью, коваными элементами, чистыми окнами. Это было здание, которое сразу говорило: здесь всегда жили в достатке. Камень, дорогая отделка, аккуратные ступени — не временное жильё, а наследие. Артур на мгновение задержался, осматривая фасад. Он не удивился — письма Билли никогда не звучали бедно. Но всё равно отметил: она вернулась туда, где всегда была — в мир, куда война проникла лишь через газеты и похоронки. Он постучал. Через минуту дверь открылась. Перед ним стоял высокий, крепко сложенный парень. — Здравствуйте, — сказал тот немного неожиданно, но, заметив медали на груди Артура, тут же выпрямился, и голос стал уважительнее. — Вы к кому? — Билли Уолтер тут живёт? — спокойно спросил Артур. Парень кивнул. — Да. Сейчас позову. И исчез в глубине дома. Артур снова огляделся. Просторный холл, дорогая мебель, тишина — не та, что на фронте, а благополучная, домашняя. Всё здесь было основательным, устойчивым, словно мир никогда не шатался. И тут он услышал шаги. — Артур! Она выбежала из дома и остановилась прямо перед ним. Шелби увидел её. Спустя два года. Спустя сотню писем. Спустя сотни бессонных ночей. Девушка изменилась. Выросла. Вытянулась. Черты стали чётче, взгляд — глубже. В ней больше не было той подростковой резкости — только собранность и внутренняя сила. Война не сломала её, но забрала всё лишнее. Артур почувствовал, как что-то внутри него сжалось — глухо, тяжело. Не болью. Узнаванием. — Привет, — сказал он спокойно. Это было всё, что он смог из себя выдать. И тогда она шагнула вперёд и обняла его.Вильгельмина прижалась к нему всем телом, уткнувшись лицом в грудь. Объятие было крепким, настоящим — не робким, не осторожным. Артур на мгновение застыл, удивлённый, а потом медленно, почти неуверенно, обхватил её руками. Он почувствовал, как она дрожит. Как её плечи вздрагивают. И вдруг — слёзы. Тихие, сдержанные, но настоящие. Впервые за всю войну. — Всё-таки дождалась… — выдохнул он, сам не веря происходящему, уткнувшись носом в её макушку. И в этот момент Артур Шелби понял: он действительно вернулся.

***

Билли шла рядом с Артуром, руки закутанные в шарф, пальцы спрятаны в перчатках. Её взгляд то скользил на прохожих, то опускался на каменную набережную и блестящие мокрые булыжники. — Знаешь, — тихо сказала она, почти шёпотом, — я всё думала, как будет, когда ты приедешь… и что скажешь мне... Артур молчал. Он был внимателен к каждому её слову, но привычка держать дистанцию ещё не ушла. Лицо его было холодным, глаза сосредоточенными, руки цепко сжимали воротник пальто. — Я не ожидал, что ты сама доберёшься до Лондона, — наконец сказал Шелби, и в голосе звучала смесь удивления и усталости. — Я думал, кто-то проводит тебя, а ты… сама. Я переживал, чёрт возьми. Уолтер слегка улыбнулась, не отводя взгляд: — Ты писал, что будешь осторожен. Шелби усмехнулся, небрежно, почти с грубостью: — Ага. И? Ну, смотри, мы оба живы, значит, всё это дерьмо прошло стороной. Он говорил это быстро, как будто боялся, что если замедлится, слова превратятся в эмоции, а эмоции — в слёзы. Они шли вдоль реки, где вода медленно каталась под мостами, отражая огни и редкие силуэты лодок. Лёд ещё не успел сковать воду, но ветер нёс запах влажного камня и мокрых листьев. — Джеймс...твой брат, — Артур попытался смягчить вопрос, но привычка говорить грубо вновь дала о себе знать. — Как? Ну… держится, после смерти отца?— мужчина хмыкнул, но глаза его смотрели на Билли с тревогой. — Он… замкнутый. Холодный. Но не злой, — ответила Билли спокойно. — Просто потерял доверие к миру. Сначала ждал его, потом понял, что ждать бессмысленно. Артур вздохнул, швырнул взгляд на воду: — Да, жалко его,ведь не знал ,что отец погиб. Билли посмотрела на него и слегка улыбнулась: — Артур… твоя прямота удивляет. — Прямота или усталость — выбирай сама. — Шелби слегка улыбнулся, и в этом грубом тоне прозвучало что-то почти тёплое. — Долгие годы сапёром делают своё дело. Мы видим людей, которые мрут из-за глупостей, видим, как всякая надежда уходит. Иногда проще сказать лишнее. Вильгельмина кивнула. Она знала, что он не агрессивен к ней, просто действительно… устал. И у него была привычка выражать эмоции так — грубо, резко, как если бы боится, что мягкость сломает его. — Ты… ты не боишься меня? — спросила осторожно девушка. — После всего… после войны, всего, что я видела? Артур бросил на неё быстрый взгляд и хмыкнул: — Бояться тебя? — он слегка пожмурился, потом усмехнулся. — Не-а. Хрен с ней, с войной, с этим всем. Ты держалась. Видела смерть и всё равно жива. Ты… ну… чертовски стойкая, Билли. Она почувствовала, как щёки чуть краснеют. И в этом моменте что-то изменилось: два года писем, сотни строк, что держали их на плаву — всё это стало настоящим. Не словами, а именно моментом рядом, дыханием рядом, городом вокруг. — Давай не о войне, — сказала Уолтер тихо, слегка подтягивая шарф. — Давай просто идти. Артур кивнул, держа молчание, но внутри у него бурлило: мысли о фронте откинуты, письма от Билли — на руках. Он чувствовал, что если сейчас скажет лишнее, сломает хрупкий баланс между ними. Но иногда срывалось: — И, черт возьми, я рад, что всё это закончилось. Хватит этой… этой мерзкой жизни. Билли улыбнулась, лёгко коснувшись его локтя. Она чувствовала, как рядом с ней стоит мужчина, который не ищет слов, но всё равно говорит всё — через жесты, взгляд, молчание. Они шли молча, оглядываясь на лодки, мосты, огни, слышали скрип колес карет, шаги прохожих. Каждый звук был живым. Лондон казался одновременно старым и новым, будто город сам ждал их возвращения. — Ещё я очень удивилась, впервые увидив Джеймса, — сказала она спустя минуту. — Он другой, взрослее, чем я думала. Артур кивнул, смотря на реку: — Чёрт, это твоя кровь. Он будет держаться. И оба замолчали, позволяя шуму города заполнить паузу. Артур понимал, что это их первый шаг к чему-то новому. Не к войне, не к страху, не к письмам. А к жизни.Где он не сапёр, не солдат, а просто человек, который два года мечтал о том, чтобы держать её руку.Он позволил себе взглянуть на неё. На глаза. На силу. На то, что она пережила, что выжила, что ждала. Поезд тихо гудел, слегка покачиваясь на рельсах. Артур стоял на платформе, а перед ним — Вильгельмина. Билли долго смотрела ему в глаза, словно стараясь запомнить каждую черту, каждый оттенок его лица. Он не отводил взгляда. В груди сжалось странное чувство — смесь облегчения, радости и тревоги. Шелби понял, что два года ожидания, все равно приведут к разлуке,на неизвестное время. — Я… — начал он, но прервался. Слова застряли, как обычно, когда перед ним была она. — Чёрт, я не думал… что кто-то действительно будет ждать меня. Девушка улыбнулась слегка, и этого было достаточно. Артур сделал шаг вперёд и поцеловал её. Сначала осторожно, почти проверяя реакцию, затем глубже, позволяя всем эмоциям двух лет прорваться наружу. Билли ответила. Их поцелуй был одновременно нежным и наполненным тихой, почти болезненной страстью — словно они пытались сжать все ожидания, страхи и радости этих двух лет в несколько секунд. Когда они оторвались, дыхание учащённое, глаза блестели, Артур сжал её руки крепче, на сколько мог себе позволить. — Я слышала, — начала Билли тихо, — что скоро уезжаю из Британии… В Колумбию на полгода. Буду писать редко. Не знаю...будешь ли ты ждать меня.—Уолтер опустила глаза, в ее словах слышался стыд, ведь они и так ждали конец войны, чтобы встретиться...и снова разлучится. Артур молчал. Он не любил слова, когда действия говорили лучше, но сейчас слова требовались. Его взгляд был твердым, чуть грубым, как это обычно бывало: — Охренеть… — пробормотал он, Шелби не винил Билли, но если она ждала его два года с фронта,то и он будет ждать, — полгода? Значит, ещё полгода? — Да, — кивнула Билли, чуть улыбнувшись сквозь грусть. — Я буду ждать.А ты? Он медленно кивнул. Ему было достаточно этого. Полгода — короткая мера времени на фоне. Он снова наклонился и поцеловал её — уже прощально, но с обещанием: дождаться её. — Я дождусь, — тихо, с привычной хрипотой, почти шёпотом сказал Артур. Поезд начал трогаться. Билли держала его взгляд, пока вагон не скрыл его силуэт. Девушка медленно опустил руки, вдохнула холодный декабрьский воздух Лондона. Она знала одно: эти полгода пролетят быстро, как мгновение, и за это время она будет думать о нем. И пока поезд увозил Шелби домой в Бирмингем, он держал в сердце ту мысль, которая давала странное облегчение. Он будет ждать ее. И когда придёт время — они снова будут вместе.