Часть 12.Ночь без покоя.

После этого вечера разговоры в доме шли сами по себе. Козырьки обсуждали возможный союз, бастардов, выгоду, кровь и цифры — всё как всегда. Артур сидел среди них, курил одну за другой, кивал невпопад, но не слышал ни черта. Слова пролетали мимо, будто через вату. Джон что-то говорил — Артур уловил лишь обрывки. Про Вильгельмину. Про то, что нельзя так явно, что люди видят, что надо держать себя в руках. Что чувства — слабость, если они наружу. Артур хмыкнул, грубо выдохнул дым и даже не посмотрел на брата. Ему было плевать. Не потому,что он не понимал — потому, что не мог иначе. Позже, лёжа ночью на кровати, он смотрел в потолок, где тени от улицы резали штукатурку, и прокручивал одну и ту же фразу, как заезженную пластинку, от которой невозможно избавиться. «Я рада тебя видеть». Всего четыре слова. А внутри — будто нож провернули. Шелби сжал челюсть, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть усталость, но пальцы дрожали. Злился на себя за это. Артур Шелби не должен дрожать из-за женщины. Не должен цепляться за интонации, взгляды, паузы. Он привык, что мир либо подчиняется, либо ломается. А тут — ни то, ни другое. Он помнил весь вечер слишком чётко.Как Билли игнорировала его, будто его просто не существовало. Как разговаривала с другими, смеялась — не с ним. Как не смотрела в его сторону, даже когда он чувствовал её рядом кожей. Это жгло. Бесило до скрежета зубов. Он перевернулся на бок, сжал простыню в кулаке, будто держал чьё-то горло. В груди сидело тяжёлое, тупое чувство — не ярость, нет. Ожидание. Страх. Чёртова надежда, от которой мутило. Шелби пытался убедить себя, что она соврала. Что сказала это просто из вежливости. Чтобы не обидеть. Чтобы не довести до взрыва. Но, чёрт возьми, Артур видел её глаза. Видел, как у неё дрожали руки. Видел эту секунду перед словами — слишком долгую, слишком настоящую. Артур резко выдохнул, прикрыл глаза. Если бы это была ложь — Уолтер бы не смотрела так. Если бы ей было всё равно — её бы не трясло. И именно это пугало больше всего. Он не знал, что с этим делать. Не знал, тянется ли она к нему или отталкивает, потому что боится. Не знал, оставила ли она дверь приоткрытой… или просто не захлопнула её перед носом. — Чёрт… — хрипло вырвалось у него в пустоту. Он надеялся. Молча, злобно, упрямо. Надеялся, что не всё потеряно, даже если весь мир вокруг говорил ему обратное. Шелби уставился в темноту, но вместо потолка перед глазами всплыло совсем другое. Не этот вечер. Не её слова. А она — такой, какой он увидел её впервые за эти два года. Артур помнил тот момент слишком отчётливо, будто его ударили без предупреждения. Он ожидал увидеть прежнюю Билли — резкую, живую, немного угловатую, с этой дурацкой прямотой, которая одновременно бесила и цепляла. А увидел — другую. Она выросла. Не в росте — глубже. Черты лица стали острее, чётче, будто кто-то аккуратно снял всё лишнее и оставил только суть. Линия скул, взгляд — не наивный, не дерзкий, а взвешенный, будто она теперь прежде думает, чем чувствует. Это сразу ударило куда-то под рёбра. Он заметил формы — чёрт бы их побрал — сразу. Не потому, что хотел. Потому, что невозможно было не заметить. Движения стали увереннее, тело — собранным, цельным, уже не девчоночьим. И от этого внутри что-то неприятно сжалось. Артур тогда отвёл взгляд. Редкий случай. Её голос… Вот что его добило. Раньше он был резкий, живой, иногда слишком громкий. А теперь — спокойный, уверенный, без суеты. В нём не было просьбы. Не было желания понравиться. Она говорила так, будто знала себе цену. Это злило. И пугало. Потому, что он понял — она больше не та, которую можно взять нахрапом. Не та, что реагирует сразу, эмоционально, открыто. Теперь она держала чувства под замком. А ключ — не у него. Артур тогда поймал себя на мерзкой мысли: «Я пропустил момент.» Два года — чёртова вечность. За это время она научилась сдерживаться, закрываться, быть осторожной. А он остался тем же — громким, сломанным, слишком честным в своих желаниях. Лёжа на кровати, он скривился, будто от удара. Ему хотелось злиться на неё. На время. На себя. Но больше всего — на это чёртово чувство, что теперь она сильнее, чем кажется. И всё равно… Когда она сказала: «Я рада тебя видеть», это сказала не девочка. Это сказала женщина. И от этого у него внутри всё перевернулось. Спустя всего десять минут,Артур уже сидел на краю кровати, бокал виски дрожал в руке. Он пил медленно, чтобы сжечь себя изнутри, но как только жидкость достигла горла, хотелось вывернуться наизнанку. Горло жгло, сердце колотилось, а в голове стоял один образ: Билли. Рядом лежал пакетик белого порошка. Он наклонился, вдохнул носом первую линию, и мгновение — и мир взорвался яркостью. Холодный всплеск электричества прошёл по мозгу, кровь закипела. Сердце забилось быстрее, как будто пыталось вырваться из груди. В теле появились лёгкость и адреналин — и одновременно жгучая потребность видеть её, слышать её, ощущать её даже через пространство и время. — Чёрт… блядь, блядь… — выдохнул он, сжимая кулак, чувствуя, как кокаин превращает его мысли в пулемёт: быстро, жёстко, без пауз. Каждое воспоминание о Билли — резкое, яркое, больное. Он нюхал ещё. И ещё. Эффект нарастал: кожа покалывала, мысли прыгали, дыхание учащалось, голова кружилась — и вместе с этим внутри него вырастала дикая, голодная потребность к ней. Он пил виски, чтобы притупить жар в крови, но алкоголь не мог сбить бурю. Рвотный позыв ударил раньше, чем осознание. Он наклонился через край кровати, рвота ударила горячей струёй, и Артур скрипнул зубами от боли и стыда. Но кокаин давал силу держаться, не падать, не растворяться в боли. Сердце стучало, кровь кипела, руки дрожали, но ум был острее, чем когда-либо. Он видел перед собой всё — её голос, её движения, её взгляд, её тень в каждой тени на потолке. — Почему… почему я не могу забыть тебя, блядь?! — прокричал он, сжимая пакетик в руке, словно это был ключ к её возвращению. — Два года, два ебучих года, и всё одно и то же! Рюмки и линии шли одна за другой, почти бессознательно. Тело дрожало, разум летал по краю безумия: страх, желание, гнев, страсть — всё смешалось в одну бурю. — Я хочу… только тебя, черт побери! — рявкнул он в пустую комнату, пальцы вцепились в подушку, виски и кокаин слились в жгучую смесь, тело горело, мозг жёг, но боль и возбуждение шли рядом. — Я не могу без тебя… Ночь растянулась в бесконечность. Он нюхал, пил, кричал в пустоту, и всё это время её образ был единственным, что держал его на грани, не позволял рухнуть полностью. Эффект кокаина давал ясность и одновременную жгучую потребность: он видел каждую деталь её тела, слышал каждое слово, чувствовал её дыхание даже сквозь стены и тишину. А вместе с этим — ужас, что она так далеко, и невозможность взять её, удержать, прикоснуться. Когда алкоголь и порошок начали медленно сходить, тело сдавало позиции. Голова кружилась, руки дрожали, желудок был пуст, но в голове стоял один — Билли. Он упал на подушку, обессиленный, весь в поту и ссадинах от собственной ярости и падений. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Но внутри была ясность, которую не дал бы никто другой: он принадлежал ей, даже на расстоянии, даже через два года, через алкоголь, кокаин и рвоту. И даже когда мир рушился, когда ночь казалась бесконечной, он знал: он будет держать её взгляд, удерживать её рядом, даже если сам превратится в пепел.

***

Свет утреннего солнца падал через жалюзи, режа комнату полосами. Воздух был густым, пропитанным перегаром, запахом перегоревших сигарет и остатков белого порошка. Артур лежал на кровати, полуразбитый, руки дрожали, глаза блуждали в пустоту. Пустые рюмки, сигареты, небольшой пакетик с кокаином — всё, как он оставил прошлой ночью. Томас открыл дверь и замер на пороге. Он видел это часто — виски, кокаин, рвота, бессонные ночи. Но в этот раз что-то в позе Артура и в сжатых кулаках сразу выдало причину. — Все из-за твоей контробандистки, да? — сказал он тихо, почти шёпотом, подходя ближе. Его голос был ровный, холодный, но в нём чувствовалась внимательность, которая не терпела вранья. Артур фыркнул, но не стал отрицать. — Ну… — выдавил он сквозь хрип, слабо улыбаясь. — Да, Томас… она… — Я видел, — перебил его Томас, схватив брата за плечо и помогая встать. — Ты не первый и не последний, кто ломается из-за женщины. Но слышишь меня? Она не отшила тебя. Она держалась, потому, что могла. Потому что знает твою цену. И потому, что… она хочет, чтобы ты выдержал, а не сдался. Артур моргнул, пытаясь сфокусироваться, но руки всё ещё дрожали, сердце колотилось. — Но я не могу… — хрипло пробормотал он. — Я… — Да, можешь, — холодно и спокойно сказал Томас. — Только без виски, без кокаина. Ты не справишься, если будешь валяться, как тряпка. Она здесь, она в городе, и тебе нужен мозг, а не похмелье и порошок, чтобы хотя бы понять, что делать дальше. Артур скрипнул зубами, но слова проникли глубже любого виски и кокаина. — Билли не отвернулась, — продолжил Томас, внимательно глядя в глаза брату. — Она не сказала «уходи». Она посмотрела на тебя, скрываясь, да. Но это контроль, Артур. Она играет твоей реакцией. И если ты хочешь хоть что-то понять — надо быть сильнее своей ярости и желания рвать на куски. Артур прикусил губу. Словно осознал, что ночь не стерла то, что она оставила в его сердце. Она не отвергла его. Она дала шанс. Не словами — действиями, взглядом, сдержанностью. — Так… значит… — прошептал Артур, ещё не вставая полностью, — мне нужно быть… собранным. — Да, — Томас кивнул. — Собранным и внимательным. Ты не можешь позволить себе срываться. Не сейчас. Не из-за неё. Билли сильнее, чем кажется. А ты — должен быть ещё сильнее. Артур наконец вздохнул, потянулся, немного очистил разум от алкоголя и порошка, ощущая тяжесть ночи. — Чёрт, — хрипло сказал он. — И это трудно, как… — Да, трудно, — Томас усмехнулся почти еле заметно. — Но оно того стоит. А если ты снова сойдёшь с ума в виски и кокаине — это почувствуется, и ты проиграешь ещё до того, как начнёшь. Артур замолчал. Томас видел, что слова дошли. Он не добавил ничего больше — достаточно было взгляда, в котором читалась непоколебимая уверенность и требование быть мужчиной, способным удержать себя ради неё. Артур сел на край кровати, дрожа, но в его глазах появился новый огонь — огонь, который виски и порошок не смогли погасить. Он знал, что Томас прав. Билли не отвергла его. А значит, для него оставался один путь — быть достойным.