2. "Не дай мне бог сойти с ума…"

***

- Veuillez m'excuser, mais je dois partir. Urgent, - пробормотала Соня, пятясь назад так, что сама врезалась спиной в ненавистные перила, неловко поскользнулась, и, пригнувшись от руки бросившегося на помощь Пушкина, бросилась бежать прочь с балкона. В глазах стояли глупые слезы долгожданной истерики. Что она здесь делала? В этой пролистанной странице истории? Мечта идиотки - оказаться в прошлом сбылась, ну надо же! Она портила все. Как всегда портила. Портила дружбу своим витанием в облаках и скучными рассуждениями, портила дневник красными двойками за поведение, портила свои стихи, пытаясь достичь того, на что была не способна. Портила свою жизнь. И теперь портила историю! Новый уровень идиотизма был достигнут. Можно было мысленно дать себе медальку за это. Слезы текли из ее глаз навзрыд, портя лицо легкими дорожками разводов. Было невозможно успокоиться. Было невозможно сбежать. Она прибежала сюда из своего времени, но сколько бы не бежала назад, видела лишь старинные залы, платья, свет, падающий с канделябров. Она была одна в этом незнакомом мире. Она была не она. И она была никем. - Софи, дорогуша, ну куда же ты бежишь, душенька! - услышала она мужской окрик и медленно повернулась. Напротив нее стоял запыхавшийся незнакомый мужчина, смутно знакомый ей по памяти. А значит тоже какая-то историческая величина. Или литературная. По крайней мере, этот некто назвал ее Софи. А значит это все таки и здесь было ее именем. Стоило выдохнуть хоть на минуточку и стереть с лица разведенную влажность, но у ней не было сил даже чтобы просто поднять руки. Они повисли, тянущиеся к полу, словно к ним были привязаны гири. - Душенька, как же так? Что с тобой? Прости меня, прости! Я не должен был отступать от тебя ни на шаг! Тебя кто-то обидел? Möchtest du nach Hause, Liebling? Из этой занимательный речи стало, конечно, многое понятно, но совершенно не то что нужно. Судя по всему, мужчина был ее родственником. Дядей? Отцом? Братом? Мужем? Вариантов было много. Во-вторых, берегли ее как зеницу ока, или это было показное, но что-то в этом было. Должны были быть причины. Ну и в-третьих, мужчина говорил по-немецки и был уверен, что и она тоже говорит. Стоило мысленно поблагодарить свою не совсем уж глупую голову за то, что в своей юности, она изучила несколько языков. И немецкий тоже был в их числе. - Nein, danke. Все уже хорошо. Просто свет слишком яркий, глаза заслезились, - Соня подняла ладонь, словно тряпичную куклу, и вытерла щеки, плохо понимая, что именно делает. - Прости, я совсем не хотел, чтобы все так... Софи, детка, ты же выдержишь, если я познакомлю тебя с приятелем? Я уже обещал ему представить свою прелестную дочь, теперь будет совсем неловко поворачивать все назад. Впрочем, если тебе плохо, Liebling? Соня резко выдохнула. Значит не муж... отец. Это хотя бы было меньшим из зол. Она не могла представить, что будет делать, если окажется здесь чье-нибудь женой. А ведь в эти времена, было привычно выходить замуж и в меньшем возрасте... Эти мысли снова начали навивать на нее панику, и она поспешила ответить, чтобы хоть как-то себя отвлечь. - Нет, папенька, со мной все обойдется. Не стоит расстраивать твоего друга... Он повел ее в компанию мужчин за узкими столами, обсуждающими что-то про Пруссию. Обычно интересующаяся подобными темами, Соня стояла ни жива, ни мертва, игнорируя всю бренность бытия с каменным лицом. Она прослушала как ее представили, лишь отвлечённо кивая головой на окончаниях фраз, как порой это делала, когда была слишком у себя на уме. - Жуковский, а ты не говорил, что у тебя такая красавица, дочь, - расслышала она сквозь невидимую вату в ушах. - Главное, что умненькая головушка у нее! Свет моих очей и мыслей! Соня вскинула голову. Мысли путались и кишели как клубок змей. Жуковский? Она была дочерью Жуковского? - Tut mir leid, Papa, ich finde es trotzdem schlecht! - промямлила она, зажимая рот от чувства тошноты. Все это было для нее слишком! И основа бежала прочь. Этот бег уже вошел у нее в привычку. Словно только в беге осталось какое-то понимание реальности, какая-то жизнь. Жуковский остался где-то позади, вероятно, злой или недоуменный, а может быть, взволнованный, она не могла знать. В свои подростковые годы она проживала слишком тихий бунт. Язвительный. Пассивно-агрессивный. Сбегала она лишь в фантазии, в неизвестность улиц никогда. Наверное, сейчас она отрывалась за все эти скромные желания несостоявшихся побегов. В этой ненастоящей реальности, где все было слишком реальным. Соня нашла какую-то щель в лестнице и, пригнувшись в три погибели, влезла в темноту замкнутого пространства. Слезы снова полились. Не остановить. Но здесь, во тьме под лестницей хотя бы все было понятно. Стена. Потолок. "Да вот беда: сойди с ума, И страшен будешь как чума, Как раз тебя запрут, Посадят на цепь дурака И сквозь решетку как зверка Дразнить тебя придут," - беспокойно шептали губы известные ей еще не вышедшие строки. Не было здесь еще той реальности, которую она знала. Даже стихи, что она любила еще не были написаны. Нет. Не могла она здесь жить. Не могла здесь дышать. Даже существовать здесь не могла. Как это было возможно, если любое ее второе слово здесь бы посчитали безумием, а ее саму обрекли сумасшедший. Что делали с сумасшедшими в это время? Хорошо - если как у Пушкина в стихах: в клетку... Есть ведь варианты и хуже. Много их, особенно для женщины. О правах здесь даже зарекаться не стоило. И пусть сто раз ей известна история. Пусть дан ей невиданный шанс ее изменить. Пусть она обожает поэзию. Пусть тот же Жуковский неплохой человек и вероятно хороший отец. Делать ей здесь нечего. Плыть по течению невозможно. Уж больно ее стиль плавания отличается. И не зря половина поэтов кончало дулом у виска. Вот она, может быть, и не смеет называться поэтом, а лишь стремиться, а уже задумывается о том, что единственный выход это окно. И почему перила те, к которым она случайно приникла, не рухнули. Ведь меньше проблем бы было. Эгоистично к людям здесь, что ее знают? Может быть. Но ведь это все бред воспаленного мозга. Не было ведь никакой Софьи Жуковской. Не было и быть не могло. Соня начала придумывать себе оправдания, что эту реальность она просто выдумала. Во-первых, это противоречило науке и ее абсолютному знанию, что путешествия во времени невозможны. Во-вторых, было несколько несостыковок. Например, ее не знал Пушкин, а ведь должен был, если она дочь Жуковского. Во-вторых ее похоже в принципе здесь никто не знал помимо отца, что тоже было удивительным. - Все страньше и страньше... - Mon cher ami, Вы что там делаете? - в ее маленькое укрытие вторглась высокая прическа со шпильками в виде цветков. - Плачу над своей судьбинушкой, - жалостливо выдавила Соня поднимая на незнакомку свое заплаканное лицо. Вторжение, наконец-то, завершилось и незнакомка уселась вместе с ней на полу, сокращая свободное место до невозможности. Болотные глаза напротив сверлили беспокойством. Не приторным, а тем, что ожидаешь от друга. Так иногда изредка смотрела на нее Алиса. Эти особые моменты и заставляли Соню всегда цепляться за их дружбу. - Pourquoi pleurer ? Tu vas te gâcher tout le visage. А на балу не порядок зареванной ходить, дождливая барышня! - девушка улыбнулась и протянула ей ладошку с платочком. Как джентльмен. Это внезапное сходство с современностью так растрогало Соню, что она, позабыв о приличиях, налетела на спасительницу с объятьями. Потому что, если уж губить себя, то с размахом. - Au secours, mon cher ami, je ne peux plus rester ici. J'étouffe! - прошептала Соня, но ей казалось, что она орет во все легкие. - Пойдемте скорее, я видела здесь проход для слуг, там почти никто не ходит сейчас, - заговорщически прошептали ей в ответ. И Соня поняла, что знала эту девушку всю жизнь. Не лично, но каким-то соединением душ. Так порой бывает. Когда достаточно пару фраз и взглядов, и понимаешь, что уже не разойдутся ваши нити судьбы. Только на всю жизнь и в омут с головой. Они как две воровки выглянули из своего темного угла, осмотрелись не караулит ли кто, прокрались по полупустым коридорам и выбежали в какой-то узкий проход. Воровато они продолжали красться через неработающую летнюю кухню и голые кусты внутреннего сада. Территория особняка кончилась и они невинно скользнули сквозь безразличные взгляды сторожевых. Побег был не замечен. Их никто не преследовал и не искал. По крайней мере пока. Девушка с цветочными шпильками тянула ее по коридорам улиц и улочек Москвы. Родной город казался иностранным, тайным и неизвестным. Ничего она здесь не знала, ничего не ведала. Могла лишь полагаться на проводника. Туфли утопали в сугробах снега, мороз совсем не ощущался за ощущением адреналина. Бежать ей было понятно и уже привычно. А вдвоем так еще лучше. В побеге была жизнь. Их окликнула какая-то странного вида женщина, что-то тыча Соне в лицо, но все, чем она могла ответить, был лишь звонкий истеричный смех. На них шаткой походкой рухнул пьяный вдребезги мужик, но и здесь, Соня лишь уклонилась, словно играла в забавную игру. Ей было весело. Весело, потому что слишком страшно. Когда предел страха заканчивается, начинается веселье. А ее cher ami все несла ее куда-то вперед через Московскую зиму, лишь бы позволить ей дышать, даже если это заморозит их обоих до смерти. - Сюда, - наконец пробормотала незнакомка, распахивая перед ними дверь какого-то паба. На первом этаже пара мужиков уткнулись носами в столешницы в сопровождении опустевших стопок. Было непонятно, пьяны они все еще или уже. Соня не спрашивала ничего. Молча следовала за незнакомкой по шаткой лестнице на чердак, пытаясь растереть руки. Пальцы не слушались. Совсем заледенели, превращаясь в ледышки. - У меня здесь милый сердцу друг обитает, я иногда здесь прячусь от суеты. И от судьбинушки. - Хорошо тут, - шепчет Соня, разглядывая чердак. Это место кажется каким-то привычным в отличие от пышных залов особняка. Будь ее воля, она бы предпочла здесь остаться на совсем, коль уж жить в этом времени. А пьянчуги на первом этаже ей как-то ближе. Они из времени ко времени не меняются. - Вы единственная меня понимаете, я почему-то сразу подумала, что поймете! Я совсем забыла представиться! Я Мари! - Софи, - мягко пробормотала Соня в ответ, - мне тоже кажется, что вы единственная здесь, кто меня понимает... - Славно! Очень славно! Я так рада нашей встречи с вами, я была бы несчастна, если бы вас не оказалось под той лестницей! Вы мое спасение не меньше, чем я ваше, дорогая Софи! Вы как меня обняли, я сразу словно крылья за спиной почувствовала! Я не была никогда так счастлива, Софи! - Вы меня совсем смутили... - неуклюже пробормотала Соня, не совсем уверенная как стоит выражаться в таких случаях в эти годы. Чердак был наполнен сундуками и она присела на один, дыша на руки. - Ой! Вы же совсем из-за меня отмерзли! Софи, давайте я вам коньяка налью, - и Мари под ее ошарашенном взглядом вынула пузатую бутылку. - Нельзя... мне же... - Соня остановилась, пытаясь вспомнить, какой был возраст совершеннолетия во времена Пушкина. - Нельзя. Вредно же, - наконец, выдавила она наиболее подходящую версию. Янтарная жидкость под колпачком манила. Но она строго придерживалась правила: еще полгода и напьется как не в себя. Зато закона не нарушит. - Но это же для согрева. Лекарство, - хитро улыбнулась Мари и отпила прямо из горла. Мари выглядела старше Сони. Ей вполне возможно, было уже девятнадцать, а то и двадцать. И все же это была бравада. Отхлебнув градуса, Мари закашлялась, но бутылку из рук не выпустила, закрывая горлышко ладонью, чтобы не расплескать. Эта бравада бы точно наделила бы Мари жуткой славой будь на месте Сони кто-нибудь другой. Особенная прыть для чопорных девиц золотого века литературы. А Соня не оценит, потому в ее жизни это норма. И все же это отсутствие Сониной реакции ужаса или восхищения, наверное, и порождает между ними очередное понимание, словно они уже подруги сто лет. - Вино - лекарство от болезней, Вино - лекарство от сует, И ничего не может быть полезней, Чем мой прекрасный пьяный бред, - сложила рифму Соня, раскачиваясь на сундуке как на детской деревяной лошадке. - Софи, это вы придумали? Сами? - бутылка коньяка шлепнулась о пол. К счастью высота была небольшой. - Только что. Просто поигралась с рифмой, - улыбнулась Соня. Она была привычка к тому, что первый раз, когда люди слышат, что она пишет стихи, ей делают какой никакой комплимент, но потом особо не вспоминают. В двадцать первом веке поэзия погибла, оставаясь отпечатком в репе и попсе. - Но это ведь гениально! - Мари повернулась к ней со своими болотными глазами. В таких не поймешь эмоций. То ли восторг, то ли тоска. У Сони глаза светло-карие. По ним всегда все видно. - Если бы не видела, что вы отказались пить, подумала бы что у вас, Софи, душа давно пропившего свою тягу к жизни человека... - Не самый лучший комплимент, - пробормотала Соня. - Нет! Отнюдь! Я ведь только имела ввиду, что вы словно заражаетесь чужой душой и выплескиваете ее на бумагу! Это же настоящий литературный гений! Подумайте, Софи? Разве я не права?! И ведь вы совсем не думали, сходу такое маленькое чудо расписали! - Мари, вы точно слушали те же самые строки, что у меня в голове... - недоуменно переспросила Соня. Эти восхваления ее экспромта были намного поэтичнее того, что она придумала. А сердце уже подпрыгивала в эгоистическом ожидании продолжения банкета. Хвали меня - хвали. - Точно вам говорю! Вы прямо как... Пушкин! - Что? - Соня с десяток секунд пялилась на новую подругу, а затем расхохоталась, держась за живот. Ей показалось, словно это она была пьяна. Можно ли было опьянеть от одного запаха? Или может быть ее дурманила безумная идея о том, что она в этом безумном совершенно не своем времени вдруг заняла свое место. Что Мари всегда была кем-то о ком она мечтала в качестве подруги? - Да какой там! Я - это просто я. Просто Софи! - Так может и лучше, что вы Софи! Ваш стиль мне нравится даже больше. - Мари... признайтесь честно, вам просто стихи про вино понравились... и суть не в рифме, а в вине? - Звучит как тост, - засияла улыбкой девушка, поглядывая на бутылку на полу. - Ну нет же! - простонала Соня, смешивая стон со смешком. Может быть, она могла справиться и с сумасшествием...