6. "Ты и Вы"

***

Соню вели по длинным коридорам Третьего отделения, с недовольством окликая ее, если она чересчур замедляла шаг, дабы рассмотреть местную обстановку. Но когда они дошли до необходимой приемной, ее, разумеется, "попросили" подождать, так что, отчего именно им надо было так торопиться сюда, было непонятно. Очевидно единственный вариант был лишь в том, что они так решили над ней поиздеваться. Ну, конечно, порядочная местная жандармерия... Порядочная от слова порядок, судя по всему. Настроена Соня была очень и чрезмерно решительно зло. Ей казалось ужасной несправедливостью все произошедшее, и ее мозг не хотел вспоминать о том, что в эти годы именно ее действия были непозволительной наглостью. Дабы сделать все жандармам наперекосяк, она не стала спокойно сидеть на указанной ей софе, а стоило мужчинам выйти за порог приемной, принялась вышагивать круги по паркету. Вдали приемной обнаружилась большая дверь с табличкой, которую прочитать она даже не соизволила. Глушащий ее мысли гнев был даже похлеще юношеского любопытства. Зато вот еле слышные по ту сторону стены разговоры ее очень заинтересовали. Все таки подслушать было ее первым относительно разумным порывом. Правда, было сложно определить, руководствовалась ли она необходимостью получить больше сведений о том, что ее ждет, или просто очередным бахвальством сделать что-то еще более, или, как она сама думала, действительно дерзкое. "Вы, Пушкин, как всегда бьете все рекорды наглости. После вашей клеветы в сторону Его Императорского Величества и всех ваших злоключений в местах, отведенных вам в целях исправления, вы смеете требовать от меня <...>" - Соня приложилась ухом к деревянной поверхности, изо всех сил вслушиваясь в "беседу". (Или же это все таки был допрос?) "Позвольте, господин Бенкендорф, это дела минувших дней!" - говорящий был явно в настроении ничем не лучшим, чем она сама. Слова были пропитаны ядом и сарказмом, никакой вежливостью на деле и не пахло. Хотя форма обращения по мнению Сони была не так плоха... но и она господину главному жандарму не понравилась. "Обращайтесь соответствующе, Пушкин!" "Дозвольте обратиться, Ваше высокопревосходительство, ежели вам будет угодно выслушать ссыльного писаку, быть может вы когда-нибудь поймете, что льстивым словам соответствовать надобно, а ежели нет, так я, как покорный ваш слуга, подскажу вам, что это делает вас еще более..." - к сожалению для уже ожидавшего назначить Пушкину новый арест Бенкендорфа, этим колким словам было не суждено быть законченными, потому что Соня, чересчур привалившаяся к двери, упала во внутрь под ноги к обоим мужчинам. - Да вы продолжайте-продолжайте, очень интересно, - на автомате брякнула Соня, смотря снизу-вверх и потирая ушибленную лодыжку. Пару секунд оглушительной тишины сопроводило ее двумя очумелыми взглядами. Пушкин, явно еще не успевший прийти в себя от неминуемой гибели, к которой себя вел, теперь был слишком оглушен поворотом событий ее наглого поведения и замечания, кажется, почти пробившего его собственную попытку почить преждевременно на гильотине. Его глаза расширились от узнавания той самой девушки, которая так странно вела себя на Московском балу. Бенкендорф же в это время отсвечивал привычным каменным лицом. Да... какая бы чехарда не происходила, а его суровый лик изменений не претерпевал. Вот только, к несчастью бедной Сони, этот лик уже был ей знаком. Это был тот самый генерал, в которого она врезалась в первую минуту своего попадания в девятнадцатый век. И он тоже, очевидно, ее узнал. Вероятность, что он не запомнил сумасшедшую девицу, которой она тогда, да собственно говоря и теперь, выглядела, была близка к нулю. - Вот видите, Александр Сергеевич, у вас здесь нынче поклонницы образовались. Или, быть может, лучше сказать - "подражатели". Сия благоверная девица залезла на обледеневший фонтан и читала на всю окрестность некультурные стишки, - монотонно объявил Бенкендорф, отчетливо напоминая ей каменную статую, которая решила побыть язвительной, но выражение лица от этого не сменилось. - Да, помилуйте, это ведь просто барышня! Это точно какая-то путаница, - легкомысленно защитил ее Пушкин, практически улыбаясь. Вероятно, действительно верил, что она ничего из этого не делала и теперь смеялся про себя как над внезапной шуткой... Соня, тем временем, успела собраться с духом и подняться на ноги. Боевого духа в ней значительно поубавилось, но она все еще была готова к сражению. Ну по крайней мере, к словесному сражению. - Вот именно путаница! Это были абсолютно культурные стихи! - заявила она уверенно, но по округлившимся глазам Александра Сергеевича, поняла, что сказала что-то не то. - И фонтан был не обледеневший, а заснежено-обледеневший. В нем был сугроб, и вовсе не на всю округу я читала, а только на один маленький скверик... ну или площадь, - продолжала давать Соня никому ненужные объяснения. - В таком случае, милейшая барышня, быть может вы ознакомите нас с сиими "абсолютно культурными стихами"? - Бенкендорф вроде и не нависал над ней, а казалось словно он прижал ее к стенке и держит кинжал у шеи, таковым был тон его голоса. Но Соня, привыкшая к тому, что в спорах надо спорить до последнего и за этим ничего серьезного не последует, опасности этой не видела. - "Извергаясь как фонтан/ Речью прелести...," - Соня на мгновение все же замолчала, смутившись обращенных на нее взглядов. Только в этот момент до нее начали доходить мысли о том, что частушка все же могла быть интерпретирована некультурно. И даже... может быть, похабно. Просто в ее родимом будущем, подобное было абсолютной нормой. В сети существовало столько запретного и неприличного, что на подобные стихи бы никто не обратил внимание. - Да, ну и что?! Нет, я все таки читать дальше не буду, но стихи все равно приличные! - Ваши? - безэмоционально спросил Бенкендорф Пушкина. Тот на автомате помотал головой. - Тогда чьи? Признавайтесь, Софья Васильевна, иначе я вынужден буду сообщить вашему отцу. Откуда вы взяли это словесное непотребство? Не смейте укрывать автора, поверьте от утаивания его имени, и ему и вам будет лишь хуже. Соня выдохнула. Очевидно, Бенкендорфу уже было известно, что она Жуковская, а значит крупных проблем ей не светило. Угрозы сообщения отцу, она, конечно, не испугалась совсем. Жуковский уже успел восхититься ее стихами. Даже если он бы и огорчился ее поведением, никакого серьезного нагоняя она бы не получила. - Да, мои это стихи! - прикрикнула Соня, не сдержавшись. - Ваши? - переспросил генерал снова, но теперь глядя на нее, словно и не удивившись. Словно изначально был уверен, что это ее стихи, и лишь утвердился в своем мнении. Зато Пушкин смотрел на нее как на чудо света, которое находится на грани разрушения. Ну, конечно, он ведь до сих пор не знал, что она Жуковская и сильных последствий для нее не будет. - Мои. - И отчего же вы, Софья Васильевна, такие стихи пишите? Ведь не порядок это для милой барышни. Я вам по хорошему советую, прекратить. Не позавидовать участи той девицы, что уподобляется образу недостойного молодого человека. Намек был понятен, и Пушкин рядом явно проглотил ругательства, лишь благодаря тому, что был слишком удивлен происходящим. - Никому я не уподобляюсь, и вообще мне не ведомо, кто вы такой, а в приличном обществе принято представиться. Вы мое имя и отчество знаете, а мне Ваше не известно, - Соня покривила душой без всякого сомнения, что придало ее словам особый абсурд, потому что ее появление в кабинете открыто доказывало, что она подслушивала и прекрасно знала, кем является ее хмурый собеседник. - Помнится, мы уже как-то встречались с вами, Софья Васильевна, и тогда вы выдали вполне правдивую догадку, - к ее удивлению, он словно бы принял правила этой игры в ее вежливую невинность. И только Пушкин поглядывал очумелым взглядом на них обоях, силясь хоть что-то разобрать в сумбуре их реплик. - В таком случае мне будет достаточно обращаться к вам "господин генерал"? - переспросила она дурашливо. Она почти видела как дернулись его виски в гневном напряжении. Сердце забилось в громком ритме. Но вовсе не ужас сковал Соню, а, наоборот, желание сделать еще один выпад, который уж точно добьет противника. - Перестаньте дерзить, Софья Васильевна, вы ставите вашего батюшку, Василия Андреевича, очевидно чрезмерно балующего вас... - начал было Бенкендорф, но был перебит стуком в дверь и вбежавшим в комнату упомянутым Жуковским. Пушкин расширил глаза, хлопнул себя по лбу и заулыбался, очевидно найдя отгадку ее происхождения очень забавной. - Василий Андреевич, дорогой, почему же вы не упомянули, что у вас была такая прелестница-дочь?! - радостно уточнил Александр Сергеевич, напрочь игнорируя рассердившегося в конец главу жандармерии. - Mein Lieber, alles in Ordnung, mein Freund? - Жуковский прижал ее к себе и осторожно осматривал, лишь на секунду отвлекшись, чтобы кивнуть Пушкину. Все мысли мужчины явно были заняты тем, не поранилась ли она и не была ли испугана грубым обращением. Сердце Сони мгновенно успокоилось, заливаясь теплом от родительской искренней заботы. - Все хорошо, papa. Уважаемых хранителей порядка слегка потревожило мое чрезмерно хорошее настроение. Я читала Варечке стишки, позабыв о том, где нахожусь. Это моя вина, что бедная Варечка и ты так перепугались. Тебе стоит лишить меня всякого сладкого на неделю. Нет, лучше на месяц, - от ее наглого перехода к дочери- ангелочку у Бенкендорфа похоже даже пропал дар речи. - Александр Христофорович, войдите в положение тревожащегося за свое дитя отца. Софья всего лишь ребенок, разве требуется такая жесткость ныне к юным барышням? Мне известно о ее сочинительстве, у этой непутевой баловницы имеется талант, - Жуковский говорил мягким, слегка извиняющимся тоном, но Софью слегка загораживал за своей спиной, явно выражая молчаливое недовольство действиями Бенкендорфа. - Василий Андреевич, при всем моем уважении к вам... увлечении для порядочной барышни поэзией не приветствуется. Тем более, когда оно приобретает форму нарушения порядка! Я столько лет мирюсь с вашим заступничеством за лиц, абсолютно этого недостойных, - Бенкендорф обронил взгляд на Пушкина, - но даже вы не можете не понимать, что мое понимание к этому вопросу небезгранично. - Александр Христофорович, мы оба с вами знаем, что к вам это понимание не имеет никакого отношения. Вам известно мое положение, также как и мне ваше, и никто из нас не станет рисковать перед этим, - косноязычным языком ответил Жуковский. - Ваше легкомысленное попустительство может привести к тому, что ваше положение, Василий Андреевич, окажется шатким. Приглядывайте за дочерью лучше, иначе я не смогу больше пропускать это мимо глаз. - Вы превращаете родителя в надсмотрщика с оковами, Александр Христофорович, вам следовало бы разделять работу и жизнь, - Василий Андреевич, наконец, слегка выпустил Соню из контроля своих рук и принял светское выражение лица, словно заглянул на чашечку чая. - Отчего я снова вижу в вашем кабинете Александра Сергеевича? Вы снова обнаружили в его стихах нечто не полагающееся? Вам ведь известно, что государь лично поддерживает русскую поэзию. - Вы ошибаетесь, любезный Василий Андреевич, ваш протеже сам изволил получить со мной встречу, - Бенкендорф был вынужден поддерживать светский тон, и от этого его еле заметная улыбка стала особенно кривой. - Мне необходимо письмо о благонадежности, - сквозь зубы выдавил вспомнивший свою проблему Пушкин. - Вы и есть синоним неблагонадежности, Пушкин! - раздраженно рявкнул Бенкендорф. От количества вольнодумства на квадратный метр его самоконтроль был в конец повержен. - Нет, это невозможно, только подумайте, Василий Андреевич, мое время тратится на вопросы женитьбы! - Ухаживаний, - хмуро поправил Пушкин. - Еще хуже! Это даже неофициальное намерение, а вам уже необходима официальная бумага! А еще, что запросите?! - уже в открытую возмущался Бенкендорф, явно махнувший рукой на свою вечно хладнокровную репутацию. - Василий Андреевич, избавьте меня от необходимости долее слушать этот абсурд! И на этом их выставили из кабинета. Может быть, если подумать, и к лучшему, потому что конфликт начинал переходить из холодного в горячий.

***

Царственные простыни сбились. Прилипли коронованные волосы к измотанной подушке. Просыпаться в холодном поту было одинаково скверно и крестьянину и венценосцу, только проблемы, что носил в себе Николай, были одновременно и глубже и поверхностнее, смотря с какой стороны на них взглянуть. Бессонные ночи очередной морозной зимы. Словно не было тепла перин, мороз следовал мурашками по застывшей коже. Он медленно сел, сжимая сведенные пальцы. Липкий страх просился бежать к окну, разглядывать, спокойна ли ночная дворцовая площадь. Но вместо этого он взял себя в руки и двинулся в сторону кабинета. Караульная стража, казалось, провожала его презрительными взглядами. "Слабак", "Не место на троне, тому, кто ночью от дрянных снов подскакивает", "Трус никчемный - брат его лучше был", "Лучше бы свергли". Ему казалось, он чувствует на себе все эти мысли. Но знал он разумом и то, что это тоже было бредом воспаленного сознания. Каждый здесь был проверен на исключительную преданность престолу. Он ступил в кабинет и устало опустился на стул, уперев локти в столешницу до боли. Перед глазами плыли оставленные с вечера бумаги. Доклады и недописанные указы. В окне светало, и свечи зажигать не пришлось. Николай Павлович схватился за перо, обмакнул его в чернильницу, но так и застыл над бумагой, капля чернил капнула, оставляя кляксу. Его взгляд приковало к себе заваленное другими бумагами пыльное дело бунтовщика Пущина. Чертова просьба Пушкина, которую он собирался выкинуть из головы, но все таки зачем-то выполнил. Повторно изучить дело государственного изменщика, словно в этом не было ничего такого уж сложного. Он затребовал себе эту чертову стопку сухого текста, составленного по итогам допросов и приговора... и теперь она лежала заваленная где-то под грудой всех прочих бумаг, нетронутая, но так и не забытая. Заглянуть в нее, значило бы снова окунуться в тяжесть тех дней, что он мечтал забыть любым способ. Сжечь ее или порвать, значило самому себе подтвердить, что он трус. И можно было сколько угодно убеждать себя самого, что он имел полное право передумать в своем согласии на просьбу Пушкина. Все же это была его милость, и он мог распоряжаться ей сам. Но про себя он уже знал правду, и знал, что ему станет лишь хуже, если он избавится от чертовых бумаг. "Самодержавец Николашка, царь-самодур и Вешатель, а сам взглянуть в деяние рук своих не может! Смерть такому бесчестию! Изменяешь каждый день Отечеству поболее моего" - заговорил в сознание призрак злодея Пестеля. Изверг мучал его еще больше, покинув мир. Может быть, и слова эти выдумал Николай сам, но все никак не мог их забыть. Тот образ мучеников, что оставили за собой декабристы был жив в его голове каждую ледяную ночь. - Николай, милый, отчего ты не спишь? - он поднял взгляд на сонную супругу, прислонившуюся к дверному проему. - Неужели все эти дела не могут повременить до утра, мой Николай? - Птичка моя, я тебя разбудил? Солнце уже встало, и я встал. Не тревожься, ты давеча нехорошо себя чувствовала, вернись в постель. - он разглядывал ее любимый милый стан, ее прелестное лицо, достойное звания белой розы, и тревожный страх в нем отступал, оставляя место истощенной нежности. Вот она - его любовь и опора в трудные дни и страшные ночи. И не зря поэты воспевали любовь, ее сила, обволакивающая своим чувственным покоем, была поистине удивительной. - Только с тобой, милый. Солнце еще лишь просыпается, и нам стоит нежиться в медленном пробуждении, - Александра Федоровна вопреки его просьбе-приказу сделала шаг ближе, подступая к рабочему столу. - Государева дела подождут своего часа. И час еще не настал. - Ты такая упрямая, моя птичка, - он накрыл ее ладонь, потянувшуюся отложить бумаги перед ним, подхватил ее в свою и кротко поцеловал. - Абсолютно невозможная. Только ты и можешь управлять моими часами, - затем он обронил быстрый взгляд на ее голые ступни и недовольно зашептал, отчитывая словно маленькую принцессу, - Александра, Аликс, не уж то ты босиком? Что я буду делать, если ты сляжешь с простудой. - Оттого я и прошу тебя вернуться в постель, ты сам зябнешь здесь, совершенно в непредназначенных для кабинета одеждах. Je veux simplement partager avec vous le plaisir de me réveiller dans les bras d'un lit moelleux, est-ce trop demander? - Нет, Аликс, - он снова целует ее тонкие любимые пальцы и одним движением закидывает на свои руки под ее возглас удивления. - Босиком ты не пойдешь. И нет ему дела больше до стражи, что теперь действительно с непониманием взирает им вслед, и до ее отчаянных просьб вернуть ее на ноги и не утруждать себя такой тяжестью. Потому что нет для него тяжести в этой милой пушинки, что может восстановить его покой. Привести в равновесие одним своим ласковым словом. Он любил и лелеял ее безмерно, больше любых богатств. И в тайне от самого себя, быть может, даже более государства.

"Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю!"