5. "Вакхическая песня"

***

Карета стучит по ухабинам и колдобинам любимых русских дорог. Как говорят две беды в стране: дураки и дороги. Снег тает, грунт размывает, морозит под ночь, вьюгою заносит, а извозчики все вынуждены двигаться в путь по распоряжением хозяев-барин, да по срочным известиям. Обождать бы, но ждать слишком долго в русские суровые зимы. А в экипаже тепло, Соня с ног до головы укутана и одета словно ребенок заботливой мамочкой. В пору кричать: "Не хочу шапку надевать! И шарф колючий!" Хлопать дверью квартиры и выбегать во двор в кожанке. Но нравы не те, да и кожаных курток не придумали еще. - Meine liebe Tochter, sei nicht so traurig, meine Liebe. - Жуковский упорствует в тщетных попытках разобраться, что сталось с настроением его доченьки-умницы. За дни проведенные в Москве Соня начала постепенно привыкать к этой постоянной заботе и чужому ее сердцу мужчине в роли отца. К дому, где они остановились. К приходам в гости Вяземской, болтающей о всякой чепухе. Но и этой только зарождающейся стабильности пришел конец. Они возвращались в Петербург. Оно и понятно, отец был вынужден возвращаться к наставничеству цесаревича в кратчайшие сроки, долгая отлучка не предполагалась. - Софьюшка, не уж то твоя душенька уже тоскует по Марье Андреевне? Мне очень жаль тебя с подругой разлучать, но мы ведь обсуждали, Liebling... - Я все понимаю, papa, но не уж то мне нельзя потосковать немного? Самую чуточку? Мое сердце сегодня желает душевной элегии. - Но, душа моя, мне только и кажется, что грусть тебя съедает все последние дни, с тех пор как ты вернулась на Отеческую землю. Если бы я только знал, чем тебя, мой свет, развеселить можно? Ты ведь так читать раньше любила, liebe, подумай только, едем же в столицу, там где литература на каждом шагу и в каждом вздохе витает, а ты все грустишь. - Нет-нет, я знаю. Жду не дождусь литературных салонов и хруста свежей печати, дабы утолить жаждущий книжных странствий разум, papa, Петербург ведь и правда будет приветлив к моему возвращению? - Соня говорила легкомысленно-расслабленным тоном, но в нем было скрыто серьезное беспокойство. Перед ней была коробка с котом Шредингера, и она была обязана ее открыть. - "Безмолвное море, лазурное море, Открой мне глубокую тайну твою: Что движет твое необъятное лоно? Чем дышит твоя напряженная грудь? Иль тянет тебя из земныя неволи Далекое светлое небо к себе?.." - мягко убаюкивающе читает мужчина, и его отеческая рука утешительно касается Сониной. Быть может, и не настоящий отец он ей, и не привычны ей такие родительские нежности, но ей и правда становится легче. Словно она получила какое-то мудрое взрослое понимание, не дружеское и болезненное совместное разочарование в мире, а сердечное и умиротворяющее. И в этом тоже есть смысл. Растворяется в сознании разделяющий поколения вечный конфликт отцов и детей. - "Бередит брега отчаянная высь Исполинской в зареве волны. Видятся мне жадные сны... Задыхаясь, в небо помолись, Утонув, не знай чужой вины," - на одном выдохе читает Соня собственное. Намного более мрачное, и, кажется, ей до этого незнакомое. Словно слова ей вдохнул кто-то другой, кто-то, кто познал уже горе, которое ей здесь только предстоит пережить. И она почему-то уже предчувствует, что переживет его. Что величественный яркий Петербург девятнадцатого века ее потопит, словно волна в своем гребне. - Софьюшка... Откуда эти строки? - Жуковский напротив застыл в лице. Не понять, то ли осунулся в горькой печали, то ли изумлен неизвестной поэзией из уст своей дочери. - Не уж то, я упустил из вида какое-то дарование... - Дарование? - Соня смеется от неловкости и абсурда. Собственный мозг уже ругает придуманные строки на все лады. Не ее это. Не ее стиль, не ее смысл. Да и вообще, все не так. - Это глупости, papa, совсем не дарование... - Как же так, душенька... ты ведь строки запомнила, значит они приглянулись тебе. Какого же автора ты так отчаянно подвергаешь своей жестокой критики, милая? - Этого автора я критиковать имею право... - Соня дернула за шпильку в волосах, неумелым жестом выбивая пару прядок из умудренной прически. - Это я придумала... только что... Хотя глупость. Полнейшая глупость. - Душенька?! Правда?! Скажи, душа моя, ты правду говоришь? - мужчина внезапно схватил ее ладони своими, жадно заглядывая в глаза каким-то загоревшимся молодым взглядом. Выражение это напоминало кладоискателя, который спустя десятилетие странствий, наконец, обнаружил сундуки с золотом. От такого внимания и восторга, Соня вспыхнула румянцем еще более испуганным и неожиданным, чем от прежнего восхищения Вяземской. - Ты не представляешь, сердце мое, какая гордость меня берет от того, что моя дочь идет по моим стопам, интересуясь словесностью. Но талант этих строк поражает меня многим больше. Не уж то, правда можно такое сходу сложить как на духу?! Отчего ты никогда не ведала мне, что способна на нечто столь невероятное?! - Постой, но ведь это глупости, - она не сдержала нервного смешка, - просто... глупости... - повторила она, не зная что еще может добавить. Эмоции хлестали ее щеки жаром, опаляя эйфорией от признания. - Это непревзойденно! Неповторимо! Исключительно! Как я мог так проглядеть дар своей собственной дочери? Нет никакого сомнения, тебя должны читать... тебя должны печатать! Я добьюсь, Софьюшка, добьюсь, чтобы тебя печатали на передовицах как бы сложно это не было. Ты моя гордость, моя радость, я твоим слогом хвастать буду перед каждым знакомым! Ты только лишь не переставай писать! - Papa... - слезы плеснули из ее глаз, и она не смогла их удержать, отчаянно вытирая их рукавом шубки. Ей вдруг искренне показалось, что она будет дорожить этим человеком напротив более всех на свете. - Ich liebe dich, Papa. - Ich auch, meine liebe Tochter. Mehr als jeder andere auf der Welt. Выступившим в морозном окне солнцем и слякотными подтаявшими лужами, их встречал зимний громоздкий в своих дворцовых набережных и площадях Петербург.

***

- Радость моя, кутить хочу, мочи нет, напьемся, товарищи! - с алкогольным мерцающим блеском в глазах, Пушкин закинул руку на плечо своего теперешнего дорогого приятеля Павла Воиновича, таща его за собой кругами возле дверей кабака, откуда их только что выпнули за балаган, хотя какой балаган, когда речь шла о желанном воссоединении лучших умов. Соболевский крича что-то на ухо сквозь свистящий ветер торопился успеть следом за их сумбурным разрозненным шагом. - Саша! Мы уже наклюкались как свиньи последние! Куда ты нас тащишь, нас назад не пустят! - орал Сергей Александрович сам плохо понимая, что слышит его вся улица, кроме пьяных вдребезги друзей. - "Полнее стакан наливайте! На звонкое дно в густое вино... Да здравствуют музы, да здравствует разум!" - Какой разум, Саша?! Разума нет! - градус в крови желает кричать, орать, что нет мочи. Что нет более правды, чем "истина в вине". Это они разделяют на троих, хотя у каждого в голове свои черти. И ведомо всем было в трезвую, что Пушкин опять нашел себе занятую юную девицу и с радостью вляпался в новый скандал. И вляпается еще больше, потому что ход их возле кабака стал все более отдаляться в сторону соседних улиц. - Нет, я пойду! Пойду просить ее руки! Этого божьего очарования! - Почему он перегорел Аннет Олениной?! - Нащокин изворачивается в дружеских объятьях и тянется через ветренную улицу к Соболевскому. Расстояние это под алкогольным ударом кажется длинным, словно Москва река. Громкая речь тонет в ушах глухотой. - А я говорил, она ему не светит, а ему все надо, чтобы светило. Так и эта светить не будет! - "Я вас любил так искренно, так нежно!" - бормочет поэт, шатаясь напролом в сторону злополучной драмы. - Буду просить ее руки! К черту! - О... да... это финал, Саша! Пушкин, стой, друг! - Соболевский пытается удержать за плечо, но ладонь мажет мимо, цепляясь за воздух. Из губ вылетает дурацкий смешок. И, кажется, через пять минут, а может быть, через пол часа, они уже стоят у дома Гончаровых и ломятся во входную дверь, крича что-то о сошедшим из великой любви поэте, который жить не может без ее божьего ангельского лика. Только маменьке прелестного ангела почему-то не нравится, почему-то она их как провинившихся щенков гонит прочь. И говорят же, хочешь узнать, какой жена в браке будет, глянь на тещу. А эта барыня, что смиряла их взглядом, словно ничтожеств последних явно была плохим знаком. А Пушкину все ничего. Прорвал оборону, заскочил в дом, докричался до своей Натали. Без толку. Все равно, выпрут. Как выперли из кабака, как выпирают их из литературы и из общества в общественное порицание. Ссыльный писака и его друзья, свалившиеся на честные благородные головы семейства Гончаровых. Нащокин мнется, уговаривает друга уйти наконец, отчего ему неудобно и сам не поймет. Соболевский бегает у дома, где-то между решением сделать вид, что друзей своих не знает и желанием ворваться в чужой дом вместе с Пушкиным, своровать этого чертового ангела под мышку и уйти от унижений. Ночь проходит. Вместе с алкогольным опьянением и попытками бессмысленного сватовства. И им совершенно не весело. Никому из них. Хотя, заседая в первом попавшемся кафе, они продолжают шутить и травить байки, словно ночные похождения были очередным приключением, не более. А спустя пару дней Александр Сергеевич едет в тесной карете в Петербург к ненавистному черту, дабы добиться абсурдно глупого письма о благонадежности. Чушь и полная ересь. Унижение, на которое он сам как дурак подписывается. Лишь бы увидеть в глазах этой милой девицы ее нежный ангельский трепет. Наталья Гончарова - прелестница, он не может этого отрицать, но этих прелестниц в его жизни было много, и он сам понять не может, отчего именно ради нее готов на такие жертвы. Оценит ли она? Улыбнется ли своими выразительными губами? Или посмотрит со страхом и пренебрежением как тогда, когда он пьяным ворвался в их дом? Конечно, она была мечтательницей как и другие барышни. Представляла его искренним трепетным романтиком, который только и делает, что смотрит на луну. Ну-ну... Но почему-то трудности только лишь разогрели его азарт. Он Пушкин! Ему не отказывают! Утверждение, конечно, сомнительное, но в пылу адреналина очень сильно повлиявшее на его срочное прошение аудиенции у Бенкендорфа. Правда, находясь на прямом пути в сторону этой самой аудиенции, он успел передумать примерно с сотню раз. Общаться с чертовым личным жандармом 'Николя', да еще и по собственной воли... полное сумасшествие.

***

Просыпаться к полудню, когда никто тебя не трогает, в окне видны светлые лучи зимнего солнца, и новой день сулит открытия грядущего... вот она радость и прелесть жизни. Вот оно счастье. Новая эра в жизни Сони, или же вернее теперь будет называть ее Софи, ознаменовалась трубящей волной несокрушимого оптимизма, о котором в современном мире она бы подумала как о биполярном расстройстве. Но сейчас ей хотелось лишь крепкого кофе и безудержного веселья. - Варя, мы идем исследовать Петербург! - громко заявила девушка, врываясь в столовую залу. Растерянная Варвара звякнула чашкой по блюдцу и чуть не уронила всю конструкцию, оседая на ближайший стул. - Варя, милая, брось это! Мы идем веселиться! - Веселиться, госпожа...? То есть... Софи... - подняла свой испуганный взгляд. И когда уже эта девочка к ней привыкнет, Соня продолжала отчаянно надеяться, что сможет перевернуть местные устои и установить между ними хоть какое-то относительное равенство. - Да! Пойдем боем на уныние! Papa наказал мне бороться с меланхолией! А родительских советов надобно слушаться, верно я говорю?! - Если же так об этом рассуждать, Софи... - с легким сомнением выдохнула Варя, и тут же зажала рот, - Только я вовсе не хотела усомниться в вас, госпожа! - А ты усомнись, Варечка, усомнись, а я тебе докажу, что веселье нам жизненно необходимо! - Жуковская схватила новую приятельницу за локоток и потянула к выходу. - Но вы у батюшки не спрашивали, Софи... Я даже не знаю... Вы и город не знаете. Опасно ведь, а коли вы в беду попадете... - Варя притормозила у порога, но к сожалению для ее спокойствия, упорство Сони было намного более упертым, чем это могло предполагаться. Поэтому все, что успела бедная Варвара, это схватить теплые шали, да верхнюю одежду и замотать непутевую госпожу, которая так и не сбавила шагу, стремясь покинуть теплый дом. - А для этого у меня есть ты, Варенька! Вдвоем не пропадем! - излишне самоуверенно заявила Соня, выбегая с территории особняка осматривать город, в котором полагалось теперь провести долгие годы жизни, и тут же чуть не оказалась под колесами проезжающей кареты. "Куда прешь?!" - крикнул проезжающий извозчик и скрылся, оставляя за собой уже не таких счастливых девушек. - Софи, вы в порядке?! - беспокойно заглянула в ее глаза подбежавшая Варя. - Пожалуйста, не бегайте так! Это опасно, госпожа! Какие недостойные слова сказал этот... вы не расстроились, госпожа? Сечь таких гадких надо... - Да ты что, Варечка? - непосредственная жестокость слов этой хрупкой испуганной девушки заставила Соню вопреки логики рассмеяться. - Да разве может один чудак, не с той ноги вставший расстроить это чудесное утро?! Ни капли! Я тебе говорю! Сейчас я такое придумаю, чтобы еще веселее стало! - Госпожа, может не стоит... Но Соня уже обнаружила своим взглядом стоящий на площади обледеневший фонтан, и в ее голове промелькнула идеальная мысль, которую бы они несомненно с радостью и смехом воплотили с подругами, будь она в своем времени. Залезть на фонтан как на сцену. Подбежав, она со смехом принялась карабкаться по скользящей поверхности на самый верх и встала на нем, гордо задрав нос и держась за верхушку. - Госпожа... Софи! Куда же вы?! - Варя испуганно металась внизу, не зная стоит ли ей лезть и возвращать Жуковскую с небес на землю, или подобное поведение слишком непозволительно, даже в целях спасения госпожи. Соне же этот страх был неведом и она отдавалась восторженной юной непосредственности, будучи полностью уверенной, что Варя веселилась вместе с ней. В итоге в ее воспаленную чудачеством голову пришла еще одна сумасбродная идея сочинять частушки. - "Извергаясь как фонтан Речью прелести ее, Бил гвардеец в барабан, Вверх подкинув острие," - заливаясь смехом, выкрикивала Соня. - Госпожа... перестаньте, прошу! Софи, перестаньте! - Ну уж нет, Варенька! Забирайся лучше ко мне! Ну же! - Но госпожа! Сзади послышался топот ног. И Соня, слегка поскальзываясь, едва не шлепнулась вниз, пересчитывая пятой точки ярусы фонтана. К счастью, горка была плавной, а внизу фонтана был сугроб. Отряхиваясь от снега, Соня подняла смешливый взгляд и застыла с открытым ртом. Их окружали описанные в стихе гвардейцы. Или же жандармы? Черт их разберет. Но выглядели они так, что шутить дальше перехотелось. - Извольте ваше полное имя, барышня. - Я... Софья Васильевна Жуковская. А в чем собственно дело, уважаемые? - она вытянулась по струнке, вылезая из-за бортиков фонтана, пытаясь дружелюбно улыбаться. Не станут же они ее наказывать, максимум пожурят, по крайней мере, так ей казалось... Жандармы переглянулись, обменялись какими-то мысленными репликами и спустя миг снова обернулись к ней со своими сверлящими взглядами. - До выяснений обстоятельств, барышня, мы вас вынуждены задержать, - заявил один наиболее хмурый. - Каких обстоятельств? Все же обстоятельства и так видны? - она недоуменно всплеснула руками, все еще ощущая остатки благодушного веселья. - Может быть, мы просто разойдемся, уважаемые? Мой батюшка... - У нас нет подтверждения, барышня, что вашим батюшкой является уважаемый Василий Андреевич. Вы сопротивляетесь задержанию? - быстро перебил ее второй, показавшийся ей сперва более добрым, жандарм. Что же... добрым он очевидно не был. - Я бы не советовал вам, барышня, нам перечить. - Но я не перечу, - она выжала из себя самую вежливую улыбку, но мужчины оставались непоколебимо зло настроены. Ее рифмы им явно пришлись не по душе. - И что же, мне стоит пройти с вами? Но если же мой папенька не застанет меня дома... - Это ваша слуга?! - жандарм грубо подтолкнул ближе подрагивающую Варю, и Соне сначала стало стыдно, что она впутала их обоих, но затем ее разобрала злость. Такое отношение к юной девушке было непозволительно! - Да как вы смеете! Она не слуга! "Да как есть же слуга, что за чушь эта девица городит, может того она? Шампанского налакалась?" - зашептал один мужчина другому, но обе девушки отчетливо все слышали. Соня продолжала закипать как раскаленный чайник, но полный мольбы взгляд Варвары заставил ее остыть. - Она моя camériste, - сквозь сцепленные зубы выдавила Софи. "Камеристка! Ну конечно, черт возьми этих кисейных барышень! Она еще к словам придираться будет! Как по мне хоть камеристка, хоть слуга - все одно," - издевательским тоном переговорили служители порядка между собой. - Барышня Жуковская, или как вас там, отошлите-ка свою camériste домой сообщить, а сами следуйте за нами. Еще разговоры будут или вы наконец-то изволите слушаться? - угрожающе навис над ней жандарм, явно грозясь схватить как преступницу в случае отказа. Выбора отказаться у ней не было. - Ведите, уважаемые, - выдавив улыбку назло их искусственной вежливости, она постаралась как можно мягче кивнуть Варе, и отправилась в неизвестность.