Пролог: Второй шанс

Пролог: Тени на асфальте

Токио, Япония. Район Адати. 3:17 ночи. Ноябрьский ветер был не просто холодным — он был липким, сырым, пробирающим до костей. Он нырял под воротник куртки, цеплялся за мокрую кожу и высасывал последнее тепло из уставшего тела. Рю'Санг шёл по пустынной улице, и каждый его шаг отдавался в пустоте тихого жилого квартала, как стук метронома, отсчитывающего время до конца смены. Асфальт блестел под ногами — недавний дождь оставил после себя зеркальные лужи, в которых отражался неон круглосуточных магазинов. Зелёный, красный, синий — огни расплывались в воде, превращаясь в маслянистые пятна, дрожащие от малейшего дуновения ветра. Город не спал. В трёх кварталах отсюда гудели машины, мигали светофоры, из вентиляционных решёток подземки доносились глухие удары поездов. Но здесь, в этом закутке между двух спальных районов, было почти безлюдно. Только он. Его тень. И тишина, которую нарушали редкие капли, срывающиеся с карнизов. Рю засунул руки глубже в карманы потёртой куртки и поёжился. Плечи гудели от напряжения — таскание коробок на складе давало о себе знать. Спина ныла, прося пощады. Ноги отказывались слушаться, но он продолжал идти, потому что остановиться означало признать, что сил больше нет. А признать это было страшнее, чем просто продолжать. Очередная смена затянулась до полуночи. Кто-то из сотрудников «заболел» — в третий раз за неделю, и все знали, что это просто отмазка, чтобы не выходить в пятницу вечером. Менеджер даже не извинился. Просто ткнул пальцем в график, где имя Рю было обведено жирной красной чертой, и бросил: — Справишься, да? Ты же у нас ответственный. Это не был вопрос. Это был приказ, завёрнутый в фальшивую вежливость. И он справился. Как всегда. Вытащив из внутреннего кармана старый смартфон с треснутым экраном. Батарея показывала 5%, на дисплее горело уведомление: «У вас 3 непрочитанных сообщения». Сердце на мгновение ёкнуло — глупая, детская надежда, что кто-то вспомнил о нём. Но открыв мессенджер, он увидел только спам от банка, рекламную рассылку и уведомление от оператора: «Пополните баланс до 30 ноября». Никто не писал. Никто не звонил. Никто не интересовался, дышит ли он вообще. Рю сунул телефон обратно в карман и усмехнулся — горько, с едва заметной дрожью в уголках губ. Где-то глубоко внутри заныло привычное чувство пустоты. Оно жило в нём уже так долго, что стало почти уютным. Как старая рана, которая никогда не заживает, но к боли уже привыкаешь. Он поднял взгляд вверх. Облака висели низко — серые, тяжёлые, готовые вновь разразиться дождём. Луны не было видно. Звёзды тоже спрятались. Только красноватое зарево города отражалось от облаков, придавая ночному небу болезненный, воспалённый оттенок. Может, так и надо, — подумал он, и эта мысль пришла не впервые. Может, я просто не заслужил большего. Может, это всё, на что я способен. Дожить до конца месяца. Не сдохнуть. И снова — смена, учёба, сон, смена... Он уже почти дошёл до поворота, когда воздух вокруг сжался. Грохот Этот звук нельзя было с чем-то перепутать. Он был глухим, тяжёлым, маслянистым — таким, какой бывает, когда сам воздух сжимают в кулак и рвут изнутри. Ударная волна прошла сквозь Рю, сотрясая внутренности, и он пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Первая мысль: землетрясение? Но земля не дрожала — она просто вздохнула, как огромное живое существо, которому причинили боль. Вторая мысль: теракт? Но звук был не тот. Он был... слишком плотным. Слишком органичным. Третья мысль: утечка газа. Он уже видел такое в новостях. Старые дома, прогнившие трубы, халатность — и целый квартал превращается в руины от одной искры. Взрыв был далеко — квартала через два. Но даже отсюда было видно, как в небо взметнулся столб оранжевого пламени, подсвечивая облака снизу, делая их багряными, словно небо истекало кровью. И тут до него донёсся запах. Резкий. Сладковатый. Химический. Горелый пластик, дерево, ткань, человеческое мясо — всё смешалось в одну вонючую, липкую вонь, которая осела на языке горьким привкусом. А потом — крики. Это был не просто шум. Это было чистое, неразбавленное отчаяние. Голоса людей, которые теряли всё. Дома, вещи, память, любовь, жизнь. Крики разрезали ночь, как ножи. Ноги сами рванули вперёд раньше, чем он успел подумать. Двухэтажный деревянный дом пылал, как факел. Огонь вырывался из окон первого этажа, облизывая фасад длинными оранжевыми языками, которые то и дело срывались и хватали воздух, будто голодные твари. Второй этаж уже начинал проседать — деревянные балки трещали, издавая жуткий, предсмертный стон. Газовая труба, искривлённая взрывом, торчала из земли под немыслимым углом, шипела и плевалась короткими синими язычками пламени, которые то затухали, то вспыхивали с новой силой. Жар от дома был такой, что воздух дрожал, искажая пространство, делая всё вокруг похожим на сюрреалистичный кошмар. На улице собралась толпа — человек двадцать пять, не меньше. Соседи в домашней одежде, кто-то в пижамах, кто-то накинул пальто поверх ночной рубашки. Все кричали. Махали руками. Топтались на месте, не зная, что делать. Пожилой мужчина с дрожащими руками и в халате в красную клетку пытался набрать помощь на старом кнопочном телефоне. Линия была занята — кто-то другой уже звонил, но от этого становилось только страшнее. — Пожарные не отвечают! — крикнул он в толпу, и его голос сорвался на петушиный фальцет. — Господи, да ответьте же! Молодая женщина в розовой пижаме с розовыми же зайчиками стояла, прижав ладони к лицу, и плакала беззвучно. Её трясло так, что колени подгибались. Рядом с ней парень лет восемнадцати, волосы растрёпаны, на носу — криво сидящие очки, снимал происходящее на телефон. Его лицо было белым как мел, но руки держали камеру удивительно ровно. — Это жесть, — пробормотал он себе под нос, и голос его дрожал. — Просто жесть... Надо в сеть залить... — Заткнись ты со своим глупостями! — рявкнула на него пожилая женщина в бигудях и шерстяном платке на плечах. — Там люди! Дети! — А я что могу? — огрызнулся парень, но руки его дрожали сильнее. — Я же не супергерой! Из разбитого окна второго этажа высунулась женщина. Она была в одной ночной сорочке — белой, когда-то кружевной, а теперь чёрной от копоти и сажи. Волосы обгорели с одной стороны — короткие, спутанные, с запахом горелого мяса. Лицо покрывали ожоги — кожа слезла на щеке, обнажая красное мясо. Глаза — безумные, расширенные, полные животного ужаса. — ДЕТИ ВНУТРИ! — закричала она, и голос её был хриплым, сорванным, почти нечеловеческим. — ПОЖАЛУЙСТА, КТО-НИБУДЬ! Толпа вздрогнула, как от удара. — МУЖ ТАМ ЕЩЁ! ОН НЕ МОЖЕТ ВЫЙТИ! — она пыталась вылезти в окно, но что-то держало её — обломки, или просто страх высоты, или силы кончились. — МАЛЫШИ МОИ ТАМ! ИМ ТРИ ГОДА! ОНИ ЗАДОХНУТСЯ! Она сорвалась на рыдание — жуткое, скулящее, как у раненого зверя. — КТО-НИБУДЬ, УМОЛЯЮ! Я ВАМ ВСЁ ОТДАМ! ВСЁ! ТОЛЬКО СПАСИТЕ МОИХ МАЛЫШЕЙ! Голос женщины был настолько отчаянным, что у Рю мурашки побежали по коже, а у некоторых из толпы глаза на мокром месте. Старуха в бигудях заплакала в голос, прижимая платок к лицу. — Боже, какие дети... — прошептал кто-то сзади. — Пожарные скоро приедут, — сказал мужчина в деловом костюме, хотя на нём были только брюки и растянутая футболка. Голос его звучал неуверенно. — Они будут через пять минут. Надо ждать. — ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ ИХ УЖЕ НЕ БУДЕТ! — заорала женщина в пижаме. — ТЫ ЧТО, НЕ ПОНИМАЕШЬ?! ОНИ ЗАДОХНУТСЯ ЗА ОДНУ МИНУТУ! — Я понимаю, но... — мужчина запнулся. — ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! — она вцепилась в его плечи, тряся с такой силой, что у того зубы застучали. — ТАМ МОЯ ПЛЕМЯННИЦА! МНЕ СЕСТРА ЗВОНИЛА, ОНА ТАМ, ОНА В ОГНЕ! Толпа загудела. Кто-то пытался успокоить её, кто-то кричал, что нужно найти шланг, кто-то просто стоял и смотрел, парализованный ужасом. Он смотрел на всё это. На пламя, взметнувшееся к небу. На женщину, корчащуюся в окне. На детей, которых никто не спасал. На толпу, которая стояла и ничего не делала. Усталость, которая давила на плечи, отступила. Пустота внутри наполнилась чем-то горячим, яростным, первобытным. Там умирают люди. Дети. Совсем маленькие. И все просто стоят, потому что страшно. Потому что опасно. Потому что «пожарные приедут через пять минут». Рю никогда не был героем. Он был просто парнем, который таскал коробки на складе, чтобы оплатить учёбу и общежитие. Он был просто никем. Но сейчас он смотрел на пламя — и понимал, что устал. Чертовски устал. Устал жить как винтик. Устал исчезать из памяти людей. Устал от того, что никто не вспомнит его, когда он умрёт. Если он умрёт сегодня — пусть хотя бы это будет не зря. Он даже не заметил, как сорвал с себя куртку. Обмотал ею лицо — наскоро, криво, но так, чтобы прикрыть нос и рот. Задержал дыхание. И перемахнул через низкий забор. — Эй! — крикнул кто-то из толпы. — Ты что, псих?! Там всё горит! — Вернись! — закричала женщина в пижаме. — Ты погибнешь! Остановись! — ПАРЕНЬ, НЕ НАДО! Он не слушал в бежал в дом. Пламя ревело в ушах. Рю ворвался через выбитую дверь, и мир исчез. Дым резал глаза, как мелкое стекло. Слёзы текли ручьями, но они не помогали — только размазывали копоть по лицу, делая его похожим на маску. Жар был невыносимым — казалось, воздух сам превращался в пламя, обжигая лёгкие при каждом вдохе. Он втянул воздух — и закашлялся так, что чуть не упал на колени. Горло разрывало от едкой гари, смешанной с химией и запахом горелой краски. Каждый глоток воздуха был ядом. Видимость — метр, от силы два. Надо найти выход. Надо найти людей. Стон. Слева, из коридора. Рванул туда, пригибаясь — на полу дыма было чуть меньше, там воздух был хоть немного чище. Он полз на четвереньках, нащупывая путь руками. Вдоль стены, в самом углу, он увидел их. Двое. Мужчина и женщина. Они лежали на полу, прикрыв лица мокрыми тряпками, которые уже начинали высыхать. Мужчина — полный, лысеющий, в семейных трусах, — тянул жену за руку, но сил почти не осталось. Его лицо было пепельно-серым, глаза закатились, губы синие. Женщина кашляла — надрывно, с хрипом, и на губах у неё была кровь. — Держитесь! — крикнул Рю, но голос прозвучал хриплым шёпотом. Он подхватил обоих — мужчину одной рукой, женщину другой. Они были тяжёлыми. Слишком тяжёлыми. Ноги скользили по полу, покрытому сажей и обломками. Спина горела от напряжения, лёгкие кричали от нехватки кислорода. Шаг. Ещё шаг. Не останавливайся. Он тащил их к выходу, и каждый сантиметр давался с боем. Пол был горячим — там, где огонь уже проел дерево до основания. Казалось, что он идёт по раскалённым углям. — Осталось немного, — прохрипел он, хотя никто его не слышал. — Осталось... Выход. Свежий воздух ударил в лицо, как пощёчина. Рю буквально вытолкнул обоих на крыльцо, и тут же их подхватили соседи. Кто-то тащил одеяла, кто-то воду, кто-то просто помогал дышать. — Живые! Они живые! — Быстро, воды! Им нужна вода! — Кто-нибудь, кислород! У кого есть кислород?! Мужчина, кашляя кровью, схватил Рю за рукав дрожащей рукой. Его глаза были красными, воспалёнными, полными слёз и отчаяния. — Там... — прохрипел он, задыхаясь. — Там... наши малыши... второй этаж... детская... розовые обои... пожалуйста... Женщина, которая лежала рядом, вдруг пришла в себя и вцепилась в руку Рю обеими руками. Ногти впились в кожу, оставляя царапины, но Рю даже не почувствовал. — СПАСИ ИХ! — закричала она, и её голос был таким, что у Рю мурашки побежали по позвоночнику. — ОНИ ЗАДОХНУТСЯ! МАЛЫШАМ ВСЕГО ПЯТЬ ЛЕТ! ОНИ ЖЕ БЛИЗНЕЦЫ, ОНИ ДРУГ БЕЗ ДРУГА НЕ МОГУТ! ПОЖАЛУЙСТА! — МАЛЕНЬКИЕ! — закричала женщина в пижаме из толпы, и её голос сорвался на рыдание. — ТАМ МАЛЕНЬКИЕ ДЕТИ! Толпа загудела. Кто-то заплакал. Кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Рю посмотрел на дом. Второй этаж уже почти полностью охвачен огнём. Лестница наверняка горит. Окна второго этажа — в трёх местах из четырёх — уже выбиты пламенем. Стекла сыпались на улицу, как снег. Я не выберусь. Он знал это. Знал чётко, ясно, без всяких иллюзий. Лестница обрушится через минуту, максимум две. Дым уже заполнил второй этаж — там нельзя дышать. Если он войдёт — он не выйдет. Но там дети. Он развернулся и побежал обратно. Лестница горела. Пламя облизывало перила, превращая их в угли. Ступени трещали, прогибались, готовые провалиться в любой момент. Рю взлетел по ним, перепрыгивая через горящие доски и обломки. Одна ступенька провалилась под ногой, и он едва удержался, ухватившись за перила. Металл обжёг ладонь — кожа зашипела, запахло горелым мясом. Наплевать. Наверх. Коридор второго этажа был сплошным дымом. Рю почти ничего не видел — только оранжевые всполохи где-то впереди, только тени, дрожащие на стенах. Он двигался почти наощупь, ощупывая стены, пригибаясь, чтобы хоть немного дышать. Детская. Где детская? — Дверь справа! Он ударил по ней плечом — заперто. — Ещё раз! Петли не выдержали. Дверь слетела с петель и рухнула внутрь, поднимая тучу искр. Комната. Игрушки на полу. Плюшевые медведи. Машинки. Детские рисунки на стенах. Кроватка с балдахином, розовые занавески. И двое малышей в углу. Мальчик и девочка. Близнецы — одинаковые круглые лица, одинаковые тёмные, спутанные волосы, одинаковые пижамки в звёздочках. Им было, может, пять лет. Шесть. Они жались друг к другу, прикрывая лица руками, плача и задыхаясь от дыма. Мальчик закрывал сестру своим телом, хотя сам дрожал так, что у него зубы стучали. — Мама... хочу к маме... — всхлипывала девочка. — Мама, где ты... — Не бойся, — прошептал мальчик, хотя сам плакал. — Мама придёт... она обещала... она скоро... Рю опустился на колени перед ними. — Эй, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя лёгкие горели, а глаза слезились от дыма. — Не бойтесь. Я с вами. Сейчас выберемся. Дети подняли на него заплаканные глаза. Девочка смотрела испуганно, мальчик — настороженно, но без страха. У него был взгляд маленького защитника, который готов драться за сестру. — Дяденька... — прошептала девочка. — Ты... ты спасёшь нас? — Да. — Рю улыбнулся, хотя лицо его было чёрным от копоти. — Конечно. Я обещаю. Он схватил обоих — мальчика одной рукой, девочку другой — и прижал к груди. Зажал их лица своей прожжённой рубашкой, чтобы хоть немного защитить от гари. — Закройте глаза, — сказал он. — И держитесь крепко. Что бы ни случилось — не отпускайте меня. Лестница рухнула за его спиной с оглушительным грохотом. Деревянные балки обрушились вниз, поднимая тучу искр и пламени. Пути назад не было. Остался только один путь. Окно. Рю развернулся и посмотрел вниз. Второй этаж. Метров пять до земли. Может, шесть. Асфальт под окном — твёрдый, мокрый, в лужах. Толпа внизу смотрит наверх, все кричат что-то, машут руками. Если прыгнуть неправильно — дети погибнут. Если не прыгнуть — все погибнут. Он крепче прижал детей к груди. — Держитесь, — прошептал он. — Крепко-крепко. И прыгнул. Время замедлилось. Ветер бил в лицо, хлестал по волосам, вырывал слёзы из глаз. Крики внизу звучали приглушённо, словно издалека. Дети прижимались к нему, вцепившись в рубашку маленькими ручками. Девочка зажмурилась, мальчик смотрел на землю широко открытыми глазами, и в его взгляде был не страх, а удивление. Он падал спиной вниз. Инстинктивно развернулся, чтобы принять удар на себя. Чтобы дети упали на него, на мягкое, защищённое тело. Удар был чудовищным. Воздух вышибло из лёгких. Голова взорвалась звёздами, мир на мгновение исчез, и осталась только боль — горячая, острая, вонзившаяся в позвоночник, в грудь, в череп. Что-то хрустнуло — позвонки, рёбра, не важно. Боль была везде. Но дети. Дети упали на него, как на подушку. Они были живы. Целы. Девочка сразу заплакала — громко, навзрыд, уткнувшись лицом ему в грудь. Мальчик сел на колени рядом, трясясь, но не плакал. Он смотрел на Рю широко открытыми глазами. — Дяденька... — прошептал он. — Ты... ты как? Рю хотел ответить, но не мог. Воздух не шёл. Лёгкие отказывались работать. Всё хорошо, — хотел сказать он. Всё будет хорошо. Но вместо слов изо рта полилась кровь. Соседи подхватили детей, оттащили от Рю. Мать с отцом, уже на коленях у дороги, обнимали своих малышей, рыдая навзрыд. Женщина целовала их головы, лица, руки, прижимала к себе так сильно, что кости трещали. — Слава богу... слава богу... — Живые... мои малыши живые... Мужчина обхватил их всех троих, и слёзы текли по его израненному, обожжённому лицу. — Спасибо, — шептал он, хотя никто его не слышал. — Спасибо, Господи... Девочка вдруг вырвалась из объятий матери. Она побежала — маленькая, в пижамке, в копоти и слезах — к Рю. Он лежал на спине, глядя в небо. Облака расступились, и сквозь дым были видны звёзды. Яркие, далёкие, холодные. Красиво. Давно не видел звёзд, — подумал он отстранённо. В Токио их не видно. Слишком много огней. Девочка упала на колени рядом, схватила его за руку обеими ладошками. — Дяденька... — всхлипнула она. — Ты... ты герой... настоящий герой... Её голос дрожал, срывался. Слёзы капали на его руку, смешиваясь с кровью. — Не умирай... пожалуйста... не умирай... Рю слабо улыбнулся. Провёл ладонью по её косичке — медленно, с трудом, чувствуя, как пальцы немеют. — Живите... долго, — прошептал он. — Все четверо... будьте... счастливы... Он увидел это потом. Стальная арматура. Торчит из груди, прямо под сердцем. Кровь течёт по ней тёплыми струйками, стекает на асфальт. Лужа уже большая — почти полметра в диаметре, тёмная, вязкая, с отблесками огня. Ах вот оно что. Вот почему так холодно. Сирены приближались — далёкие, но с каждой секундой всё громче. Люди кричали, кто-то пытался зажать рану руками, кто-то звал врача, кто-то просто плакал. — Держись, слышишь?! Скорая едет! — Не закрывай глаза! Не смей закрывать! — Боже, крови так много... он истекает... Рю уже не чувствовал ног. Не чувствовал рук. Только холод, поднимающийся от пальцев к груди, к сердцу. Только тьма, сгущающаяся на краях зрения. Но когда он смотрел на небо, на звёзды, на детей, которых спас... Что-то внутри отпустило. Та пустота, что жила в нём годами. Та усталость, что давила на плечи. Всё это отступило, ушло, растворилось в тишине. Я сделал что-то важное, — подумал он. Впервые в жизни. Я сделал что-то, ради чего стоило жить. — ...хорошо, — выдохнул он. — Значит... не зря... Тьма сомкнулась. Часть 2: Пробуждение Свет проникал сквозь сомкнутые веки — тёплый, золотистый, совсем не похожий на холодный неон Токио. Он пробивался сквозь что-то зелёное, шелестящее, пахнущее влажной землёй и хвоей. Рю открыл глаза. Над ним был густой зелёный полог леса. Листья шелестели на ветру, создавая причудливую игру света и тени. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви, касаясь лица, и они были тёплыми — совсем не такими, как ноябрьское солнце Токио, бледное и холодное. Пахло хвоей, мхом, влажной землёй и чем-то ещё. Металлическим. Кисловатым. Кровью. Рю лежал на спине, чувствуя, как земля под ним мягкая, влажная, устланная мхом и опавшими листьями. Он медленно, с трудом, словно тело не слушалось, поднял руку. Целая. Пальцы двигались. Локоть сгибался. Никаких ожогов. Никаких ран. Только грязь и копоть, въевшаяся в кожу. Вторая рука — тоже. Он сел — резко, с трудом, и схватился за грудь. Там, где торчала арматура, не было ничего. Ни раны, ни шрама. Только тонкая алая линия, похожая на татуировку, тянулась от ключицы до живота — изящная, словно нарисованная кистью мастера. Она напоминала дракона, обвивающего тело. Длинного, стройного, с изогнутым хвостом и приоткрытой пастью. Рю провёл пальцами по линии — кожа была гладкой, ровной, без шрамов. Что за...? Он огляделся. Лес. Густой, дикий, нетронутый цивилизацией. Огромные деревья — стволы толщиной в три обхвата, с корнями, которые торчали из земли, как руки гигантов. Папоротники выше человеческого роста. Где-то вдалеке пели птицы — но их пение было странным, слишком мелодичным, почти инопланетным. Это не был парк. Это не был даже заповедник. Это был настоящий дикий лес, в котором человек не ступал, возможно, никогда. Одежда на нём была та же, в которой он умер. Белая рубашка — прожжённая, порванная, в нескольких местах сгоревшая до дыр. Чёрные брюки — измазанные кровью и грязью, с разодранной коленкой. Один ботинок без шнурка, второй — на месте, но шнурок развязан. И всё это сидело... странно. Словно тело изменилось. Рю посмотрел на свои руки. Кожа была бледной. Не просто бледной — почти белой, как мрамор. Вены просвечивали сквозь неё тёмными, почти чёрными линиями, пульсируя в такт сердцу. Пальцы стали длиннее. Изящнее. Ногти — острее, с чуть заметным заострением на кончиках, словно они были готовы превратиться в когти в любой момент. Что со мной? Он попытался встать — и замер от неожиданности. Движение было лёгким. Слишком лёгким. Словно тело ничего не весило. Он поднялся на ноги плавно, без усилий, как будто всю жизнь занимался гимнастикой или боевыми искусствами. Он сжал кулак — и почувствовал, как мышцы отозвались мгновенно, наполняясь силой, которой раньше не было. Сила текла по венам холодным, электрическим током, заставляя пальцы дрожать. Я... сильнее? Он провёл рукой по лицу. Кожа была гладкой, без шрамов. На месте старого шрама над бровью — ничего. На месте ожога на предплечье — тоже ничего. Всё исчезло. Что со мной случилось? Шорох в кустах. Он замер, напрягшись. Сердце забилось быстрее, и он почувствовал, как что-то внутри него откликнулось на этот звук — первобытное, тёмное, хищное. Из тени между деревьями вышел зверь. Волк. Огромный — размером с медведя. Шерсть тёмно-серая, всклокоченная, с длинными колтунами, в которых запутались сухие листья. Морда была покрыта шрамами — старыми, белыми, пересекающими нос и глаза. Но главное — глаза. Красные. Светящиеся в полумраке леса алым, нездоровым светом. Зверь зарычал — низко, угрожающе. Слюна капала с его пасти, оставляя на земле мокрые пятна. Клыки были длиннее человеческого пальца, острые, как ножи. От них шёл запах гнили и крови. Рю отступил на шаг. Это не обычный волк. Это... монстр. Сердце забилось быстрее. Адреналин ударил в кровь, и Рю почувствовал, как по телу прошла дрожь — не от страха, а от возбуждения. Словно тело ждало этой встречи. Бежать? Драться? Что делать?! Волк шагнул вперёд. Он не спешил — он наслаждался моментом. Он знал, что жертва никуда не денется. Рю сжал кулаки. Ладони вспотели. Ноги были готовы бежать — но куда? Лес был густым, а зверь явно быстрее. В голове прозвучал голос.

[СИСТЕМА АКТИВИРОВАНА]

Перед глазами вспыхнуло полупрозрачное окно — багровое окно, как голограмма из фантастического фильма. Текст был чётким, ровным, написанным идеальным золотым шрифтом. [Добро пожаловать, Рю'Санг] Раса: Высший вампир (Перерождённый) Статус: Без Фамилии Уровень: 1 Базовые характеристики: · Сила: 15 · Выносливость: 12 · Ловкость: 18 · Магия: 20 Доступные навыки: · [Кровавая Завеса] — Ур. 1 · [Регенерация] — Пассивный · [Ночное зрение] — Пассивный Что за... — СИСТЕМА? КАК В ИГРАХ?! — он чуть не закричал вслух, но слова застряли в горле. Вампир?! Он не успел додумать мысль. Волк прыгнул. Но вместо разума, первое среагировало само тело. Без мысли. Без команды. Словно кто-то внутри него нажал кнопку, активируя нечто, что дремало в крови. Он почувствовал, как что-то взорвалось внутри — холодное, тёмное, властное. Оно растеклось по венам, заполнило грудную клетку, проникло в каждую клетку. Мир вокруг замедлился. Волк летел к нему — пасть раскрыта, клыки нацелены в горло. Он был огромным, тяжёлым, и его тень накрыла Рю, как крыло ночи. Но Рю видел всё. Каждую каплю слюны. Каждую ворсинку шерсти. Каждый мускул, напряжённый в прыжке. Каждый коготь, нацеленный в его плоть. Время растянулось до предела. Одна секунда длилась вечность. [Активировано умение: Кровавая Завеса] Тело растворилось. Буквально. Оно превратилось в чёрно-алый туман — густой, холодный, пахнущий кровью и железом. Не было плоти. Не было костей. Только дым, который кружился в воздухе, уклоняясь от клыков и когтей. Волк пролетел сквозь пустоту — сквозь облако тумана, в котором не было ничего твёрдого. Он с грохотом врезался в дерево за его спиной — ствол треснул, кора полетела в стороны, и зверь рухнул на землю, потрясённый, дезориентированный. Рю возник за его спиной. Цельный. Материальный. Словно никогда и не исчезал. Волк ещё не успел развернуться — только начал поворачивать башку, когда Рю уже был рядом. Одно движение — резкое, стремительное, почти неуловимое для глаза. Пальцы сомкнулись на горле зверя, впиваясь в жёсткую шерсть и грубую кожу. Мышцы вздулись, наполняясь силой, которой раньше не было. Зверь захрипел. Когти царапнули воздух, пытаясь достать врага, но он стоял за его спиной, вне досягаемости. Сжал пальцы сильнее — хрящи захрустели под давлением. Волк дёрнулся, забился, пытаясь вырваться, но хватка была мёртвой. Рю дёрнул руками — один рывок, короткий, резкий. Хруст. Громкий, сухой, отвратительный — звук ломающейся шеи. Голова монстра безжизненно повисла под неестественным углом. Тело обмякло, тяжесть потянула вниз, и разжал пальцы, позволяя туше рухнуть на землю. Волк упал с глухим стуком, даже не вздрогнув в предсмертной агонии. Тишина. Только капли крови из пасти зверя падали на мох — редкие, тёплые, впитывающиеся в землю. Серая шерсть намокла от крови, и красная лужа росла вокруг него, впитываясь в мох и листья.