XX. The Veil of Secrecy Is Ajar.

      Все знают, что магии не существует. Мир устроен просто: гитарные струны вибрируют, потому что ты по ним бьешь, наркотики меняют сознание, потому что это химия, а люди умирают, потому что их сердце перестает биться. Эдди Мансон выстроил всю свою жизнь вокруг выдуманных миров, вокруг драконов, заклинаний и кубиков с двадцатью гранями, но он всегда знал, где проходит черта.       Но той ночью в трейлере черта не просто стерлась — она была разорвана в клочья.       Когда Эдди сидел в вонючей лодочной конуре Рифера Рика, сжимая в руках нож и глядя на Дастина, Стива и остальных, он чувствовал себя так, словно его собственный разум предал его. Он описывал Дастину то, что увидел, и каждое слово казалось ему безумием. Его голос дрожал, а руки ходили ходуном.       Он зажмурился, и перед глазами снова вспыхнул образ Крисси. Она не была просто напугана. Она была во власти чего-то, что не подчинялось законам физики.       Эдди смотрел на Дастина, и в его взгляде была мольба — мольба о том, чтобы Дастин, этот умный, рациональный парень, сказал ему, что это был массовый галлюциноз, что это был плохой приход. Но Дастин молчал.       — И её глаза... — голос Эдди упал до едва слышного хрипа. — Они вдавились внутрь. Словно что-то невидимое потянуло их изнутри её черепа.       Внутри парня всё кричало от несправедливости. Почему Крисси? Почему самая добрая девочка в этой дыре должна была стать жертвой монстра, которого Эдди привык считать просто картинкой?       — Я пытался её разбудить, но её будто парализовало. Она словно находилось в каком-то трансе.       — Или была околдована… — продолжил мысль Хендерсон.       — Проклятие Векны. — в голос произнесли они.       Векной был персонаж из игры «Подземелья и драконы». Это нежить с огромной силой. Другими словами: заклинатель, темный маг в обличье живого мертвеца, лич, который правит миром теней. Вариантов много. Главное, что он безгранично силен. Никто и ничто не способен ему противостоять.             Когда утром полиция нашла труп Фреда, суеты в городе стало еще больше. Нэнси пыталась узнать у полиции опрашивали ли они Виктора Крила, но от неё все отмахивались и отшучивались. Старик не выходил из психушки, так с чего заморачиваться по его поводу?

***

      Не было ни минуты на размышления. Всё теперь казалось несущественным. Главное — время. Каждая упущенная секунда могла означать новую жертву, новый шаг Генри к полной реализации его планов.       Элизабет выскочила из студии, едва не споткнувшись о край ковра. За мгновение, девушка оказалась на улице и уже неслась к своему дому.       Лиза ворвалась в спальню. Открыв шкаф, она не стала выбирать одежду. Пара джинсов, несколько футболок, теплая толстовка — всё, что попадалось под руку, летело в сумку.       В старой шкатулке, спрятанной под кроватью, лежали сбережения и запасные документы, которые она сделала на всякий случай. Она вытащила их, не задумываясь.       За несколько минут всё было собрано. Словно, она готовилась к этому всю жизнь. Лиза затянула сумку и перебросила её через плечо.       Она быстро прошла на кухню. Её взгляд упал на часы на стене — почти двенадцать. Марк и Лина вернутся не раньше пяти вечера. У неё было достаточно времени, чтобы уехать далеко, прежде чем они заметят её отсутствие.       На кухонном столе лежала стопка чистых листов и ручка. Лиза взяла один лист и, не колеблясь, начала писать.

      «Марк, Лина,

      Я знаю, что вы пытались защитить меня. Я знаю, что вы хотели, чтобы я жила обычной жизнью. И я вам за это благодарна. Но я больше не могу притворяться, что мир вне Мичигана не существует. Вы не сможете остановить меня. И я не хочу, чтобы вы пытались. Я не умею прощаться, надеюсь, вы меня поймете. Живите счастливо.

      Ваша Элизабет.»

      Лиза оставила записку на самом видном месте. Её сердце болезненно сжалось, когда она подумала о том, что почувствуют друзья, прочитав эти строки. Но она не могла позволить им ввязаться в эту войну. Это была её война, её долг. Она была единственной, кто понимал, что грядет.       Последний взгляд на кухню — яркую, уютную, наполненную запахами трав. Она знала, что вернется сюда другой. Или не вернется вовсе.       Она вышла из дома, закрыв за собой дверь на ключ и спрятав его под цветочный горшок. Последний раз вдохнув свежий воздух, Лиза направилась к своей машине, припаркованной на подъездной дорожке.       Заведя мотор, она автоматически включила радио. Играла какая-то поп-музыка, веселая и беззаботная. Лиза выключила его. Ей нужна была тишина. Тишина, чтобы собраться с мыслями. Тишина, чтобы подготовиться к тому, что ждало её впереди.       Когда машина выехала на шоссе, она не оглянулась назад. Элизабет крепко сжимала руль. Она чувствовала, как адреналин течет по её венам, обостряя чувства. Она внимательно смотрела на дорогу, на пролетающие мимо леса, на одинокие фермерские домики. Было тяжело бросать всё, что стало так дорого девушке, за эти шесть лет. Слишком. Но другого выхода Элизабет больше не видела.

***

      Нэнси Уилер и Робин Бакли, обе одетые в неприметную одежду, нервно переминались с ноги на ногу у входа в отделение для особо опасных пациентов. Воздух был густым, пропитанным запахом дезинфекции, тоски и чего-то неуловимо тревожного. Солнце снаружи казалось нереальным, далеким.       Девушки прошли через серию тяжелых дверей, каждая из которых хлопала за ними с глухим, окончательным звуком. Коридоры были длинными, тускло освещенными, с обшарпанными стенами. Помещение было похоже на тюрьму. Они шли до камеры Виктора Крила под указания охранника о том, что ему нельзя ничего передавать и прикасаться в целом.       — Виктор! — постучал по решетке мужчина. — Сегодня счастливый день. У тебя посетители.       Тот, кого назвали Виктором, сидел спиной к решетке так, что было видно только его спину и седые запутанные волосы. Он царапал ногтями покрытие стола, что сопровождалось ужасным скрипом.       — Виктор? Меня зовут Нэнси, — начала Уилер. Её голос был тихим, но отчетливым. — А это…       — Робин Бакли. — закончила подруга за неё. Крил так и сидел, делая вид, что не слышит их. — У нас есть вопросы. — продолжила Робин после паузы.       — Я не говорю с журналистами и Хач это знает! — резко и грубо ответил Виктор.       — Мы не журналисты. Мы здесь, потому что верим вам. — мягко произнесла Нэнси. — И потому что нам нужна ваша помощь.       — Кто бы не убил вашу семью, мы думаем — оно вернулось.       Скрип прекратился и Виктор Крил замер. Было видно его нарастающее напряжение. Он медленно повернулся к девушкам лицом, что привело их в ужас и заставило отпрянуть от решетки. Его лицо было усыпано шрамами, а глаза… Глаза как будто он выцарапывал их пальцами. Виктор поднял голову и его взгляд медленно остановился на Нэнси. Казалось, что он смотрит сквозь неё.       Они рассказали ему про весь происходящий ужас. Про Крисси, про Фреда, и про то, что у Макс Мэйфилд тоже начались ведения. Это был как транс, как кошмар наяву.       — Что нибудь из этого похоже на произошедшее с вашей семьей? — мягко спросила Нэнси.       Ответа не последовало. Лишь громкое глубокое дыхание.       — Виктор? Мы знаем это тяжело…       — Вы не знаете ничего!       — Вы правы, но именно поэтому мы здесь. Мы хотим узнать как вы выжили. — Робин старалась говорить как можно спокойнее.       За этими словами последовал приглушенный смех. Виктор встал со своей скамьи и всплеснул руками.       — Выжил? Вы так это называете? Нет… Я вас уверяю. Я всё ещё нахожусь в аду. — прохрипел он, и его взгляд стал более сфокусированным, обращенным куда-то вдаль.       — Все началось четырнадцать лет назад, когда я вернулся с войны. Я думал, что оставил все ужасы там, на полях Франции, среди огня и дыма. Я думал, что заслужил покой.       Он замолчал на мгновение, словно собираясь с силами.       — Мой двоюродный дед оставил нам наследство. Мы купили этот дом в Хоукинсе. О, он был великолепен. Старый викторианский особняк с высокими потолками, резными лестницами и огромным садом. Когда мы впервые вошли туда, Вирджиния светилась от счастья. Генри и Элис бегали по комнатам, выбирая себе спальни. Нам казалось, что мы наконец-то дома.       Виктор горько усмехнулся, и эта гримаса боли исказила его и без того изуродованное лицо.       — У нас был ровно один месяц покоя. Но потом... Сначала я нашел кролика на заднем дворе. Его тело было неестественно вывернуто, словно какая-то неведомая сила выжала его, как мокрую тряпку. Я подумал, что это болезнь или какой-то дикий зверь. Но потом их стало больше. Белки, птицы... они лежали повсюду в саду, изуродованные, со сломанными костями.       Виктор затряс головой, словно пытаясь отогнать видение.       — Вирджиния стала замечать странности в доме. Свет мигал сам по себе. Радио ловило какие-то помехи — голоса, которых не должно было быть. Дети начали жаловаться на кошмары. Элис говорила, что кто-то смотрит на нее из углов. А Генри... Генри стал другим. Он стал тихим, замкнутым. Я думал, что дом просто старый, что трубы шумят, что сквозняки играют с нами. Но я ошибался. Это был не дом. В доме поселилось зло. Демон.       Он подался вперед, и его незрячие глаза уставились в пустоту перед Нэнси и Робин.       — Демон начал проникать в наши сны. Он знал мои самые страшные секреты. Он показывал ошибки артиллерии... дом, охваченный огнем. Младенец в колыбели. Я слышал его крик каждую ночь. Демон кормился моим страхом, моей виной. Он делал наши жизни невыносимыми. Я обыскал весь дом.       Но однако однажды демон совершил ошибку.       — Он снова швырнул меня в мой кошмар. Дым забивал легкие, я слышал, как рушатся балки... и вдруг всё замерло. Огонь стал холодным. И прямо посреди этого пепелища, в самом центре его кошмара, вспыхнуло то, чего там быть не могло.       Это не был человек, нет... Это было что-то похожее на пульс. Короткая вспышка чистого изумрудного цвета, глубокого, как лесная чаща после дождя. И на мгновение запах гари сменился запахом свежескошенной травы и чего-то живого, цветущего.       Я почувствовал, как демон... испугался. Его присутствие в моей голове внезапно стало хрупким. Он не просто прятал этот образ, он его оберегал. В этой изумрудной вспышке была вся его жизнь, которую он еще не успел превратить в прах.       Он захлопнул это видение так быстро, что я едва успел осознать увиденное. Но я понял главное: в его пустоте есть одно-единственное место, которое он не может осквернить. Это его якорь. Его единственная уязвимость. Что-то живое, что держит его за руку, не давая соскользнуть в бездну.       — Извините, а можете подробнее про то видение? Про якорь? — но ответа не последовало.       Голос Виктора дрогнул, когда он перешел к самой страшной части своего рассказа.       — Это был обычный вечер, мы сидели за ужином. Радио играло музыку — ту самую, которую так любила Вирджиния. И вдруг... музыка превратилась в скрежет. Свет начал пульсировать в такт моему сердцебиению. Вирджиния... она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел чистый, первобытный ужас. Она начала подниматься. Не сама. Ее словно потянули за невидимые нити. Она взмыла в воздух, ее конечности начали хрустеть... я слышал, как ломаются ее кости. Одна за другой. Звук, который я никогда не забуду. Это было похоже на треск сухих веток в морозную ночь.       Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий.       — Она закричала, но крик оборвался, когда ее глаза... когда демон забрал ее глаза. А потом пришла очередь Элис. Моя маленькая девочка... она кричала, звала меня. Я пытался добежать до нее, но пространство вокруг меня исказилось. Я снова был во Франции. Вокруг был огонь, запах горелой плоти. Я был заперт в своем собственном аду. Я видел, как Элис падает, как ее тело ломается так же, как тело ее матери.       Виктор глубоко вдохнул, и его лицо внезапно разгладилось, приобретая почти благостное выражение.       — И тогда я услышал его. Другой голос. Голос ангела. Он пробился сквозь крики и треск пламени. Я пошел на этот голос и вырвался из кошмара.       Он замолчал, и тишина в камере стала давящей.       — Когда я очнулся, всё было кончено. Вирджиния лежала на полу... изуродованная. Элис была мертва. А Генри... мой бедный мальчик, он впал в кому и умер через неделю. Я остался один. Все думали, что это сделал я. Что я сошел с ума и убил свою семью.       Его голос стал едва слышным.       — Я не хотел жить. Зачем жить человеку, который потерял всё и которого обвинили в самом страшном преступлении? Я пытался уйти из жизни. Я хотел перестать видеть то, что видел в ту ночь. Я взял лезвие... я хотел вырезать эти воспоминания из своего мозга. Но они меня спасли. Они не дали мне умереть. Они оставили меня здесь гнить заживо.       Виктор Крил закончил свой рассказ. Он сидел неподвижно, его голова была слегка опущена.       Виктор словно истратил все свои силы и просто лег на кушетку, обнимая себя руками. А потом Крил начал что-то напевать.

***

      Дорожный знак «Добро пожаловать в Хоукинс», покрытый слоем серой пыли, промелькнул в свете фар как надгробный памятник. Элизабет Вэнс не сбавила скорость. Её руки, крепко сжимавшие руль, были спокойны, а взгляд зеленых глаз — сосредоточенным. Она не чувствовала того липкого, парализующего страха, который заставлял местных жителей запирать двери на все засовы после захода солнца.       Лиза въехала в город глубокой ночью. Она не поехала в отель. Девушка заранее нашла по объявлению в газете небольшую квартиру на окраине, в районе старых гаражей и заброшенных складов. Хозяин, старик с мутными глазами, которому было всё равно, кто снимает его конуру, лишь бы платили наличными, отдал ей ключи, даже не спросив имени.       Квартира была крошечной: одна комната, совмещенная с кухней, скрипучая кровать и окно, выходящее на глухую кирпичную стену соседнего здания. Идеально. Лиза бросила сумку на пол, и звук падения тяжелой ткани эхом отозвался в пустом помещении.       Она подошла к окну и задернула плотные, пыльные шторы. Включила единственную лампочку под потолком. Тусклый желтый свет замигал, протестуя, но Лиза не обратила на это внимания.       Она достала папку с газетными вырезками и карту города, которую купила на заправке при въезде. Девушка закрепила её на стене с помощью канцелярских кнопок.       — Ну что, Генри, — прошептала она, проводя пальцем по названию «Трейлерный парк Форест Хиллс». — Давай посмотрим, чем ты тут занимался…       Она начала отмечать места убийств. Крисси. Фред. Вэнс соединяла их линиями, пытаясь что-нибудь найти. Но чем больше Элизабет смотрела на карту, тем отчетливее понимала, что сама не знала, для чего тут.       Лиза села на пол, прислонившись спиной к кровати. Она вытянула ноги и закрыла глаза.       Зачем она здесь? Этот вопрос грыз её всю дорогу.       Она не боялась Генри. Она знала его как Номера Один — мальчика, который ненавидел людей за их слабость, но который когда-то, в Радужной комнате, смотрел на неё иначе.       Хочу ли я его остановить? — думала она. — Или я просто хочу увидеть, во что превратилась та тьма?       Элизабет чувствовала странную ответственность. Она не знала, хочет ли она вонзить ему нож в сердце или просто положить руку на плечо и попросить всё это прекратить. И эта неопределенность была единственным, что её беспокоило. Она была решительной во всем, кроме одного: своего отношения к нему.

***

      Лиза провалилась в сон внезапно, словно подкошенная. Гул старого холодильника в её тесной квартире и запах пыльных штор растворились, уступая место оглушительной, вакуумной тишине.       Она очнулась стоящей посреди Мейн-стрит, в самом центре Хоукинса. Но это не был тот изможденный, умирающий город, который она видела несколько часов назад. Это была его гиперреалистичная, вычищенная до блеска версия. Солнце застыло в зените, заливая улицы светом такой интенсивности, что он казался осязаемым, плотным, как расплавленное золото. Цвета вокруг кричали: небо было не просто синим, а пронзительно-сапфировым, без единого облачка; кирпичные стены домов сияли глубоким терракотовым оттенком, словно их только что выкрасили вручную.       Лиза сделала шаг, и звук её ботинок по асфальту отозвался странным, чистым эхом. На улицах не было ни пылинки, ни единого сухого листа. Газоны вдоль тротуаров выглядели как изумрудный бархат — каждая травинка была одной длины, идеально ровная, сочно-зеленая, без единого желтого пятна.       Элизабет пошла вперед, ведомая странным чувством узнавания. Воздух был кристально чистым, но в нем не было жизни. Он не пах выхлопными газами или едой из закусочных.       Впереди, прямо посреди городской площади, высилось здание, которого там не могло быть. Это была её оранжерея из Мичигана, но увеличенная в несколько раз, превращенная в величественный стеклянный собор. Прозрачные стены сияли на солнце, отражая идеальное небо, а внутри угадывалось буйство красок.       Лиза толкнула стеклянную дверь. Та открылась бесшумно.       Внутри оранжереи её чувства подверглись настоящей атаке. Это был рай, доведенный до абсурда. Температура и влажность были идеальными — ровно столько, сколько нужно коже, чтобы чувствовать себя в абсолютном комфорте. Но растения... Лиза замерла, не в силах отвести взгляд.       Здесь были собраны сотни видов, которые никогда не смогли бы ужиться в одной экосистеме. Тропические орхидеи соседствовали с северными мхами, арктические лишайники оплетали стволы африканских деревьев. И всё это было в состоянии пика, в фазе самого буйного, агрессивного цветения. Бутоны были такими огромными и тяжелыми, что казались сделанными из воска. Аромат цветов — жасмина, лилий, влажной коры и чего-то сладко-приторного — обволакивал её, словно тяжелое одеяло.       Лиза подошла к огромному папоротнику и коснулась его листа. Он был безупречен. Ни одного следа от насекомого, ни одного надорванного края. Она взглянула на куст роз: каждая ветка слева в точности, до миллиметра, повторяла изгиб ветки справа. Листья располагались в идеальной зеркальной симметрии. Это был не сад, это был чертеж, воплощенный в плоти растений. Природа здесь была подчинена чьей-то властной, маниакальной воле, стремящейся вытравить любой намек на случайность.       — Слишком красиво, чтобы быть правдой, — прошептала Лиза. Её собственный голос показался ей чужим в этом стерильном раю.       Она прошла вглубь, туда, где среди лиан и цветущих лоз стоял её мольберт. На нем лежал холст, на котором краска была такой яркой, что, казалось, она светилась изнутри, пульсируя, как живой орган. Весь этот мир — этот город, эта оранжерея, эти невозможные цветы — ощущался как гигантская декорация, построенная специально для неё.       Всё было слишком: перенасыщено, перекрашено, слишком правильно. Лиза обернулась, чувствуя, как по её затылку медленно ползет холод. Она могла поклясться, что слышала какой-то шелест недалеко от неё. При том, что ветра совсем не было.       Элизабет двинулась на звук, вглубь оранжереи, пробираясь через кусты роз. Колючие шипы должны были царапать ей всё тело, но они словно лепестки не доставляли ей никакого дискомфорта.       Наконец она вышла на безумно красивую поляну. На ней появились звуки насекомых и легкий шелест растений, будто кто-то услышал мысли Лизы о неестественности и решил это исправить.       Вдруг, ветка сзади громко хрустнула, точно на неё наступили всем весом, и девушка резко обернулась.       — Ты приехала, Элизабет.