Бесовская опера

Предыстория

      Париж, Опера Гарнье, 19 век.       Эта Опера очень известна своими тайнами и секретами, которые скрываются за стенами величественного здания культуры. Ранее, здесь происходили непонятные события, все сваливали на «Призрака Оперы», но, там были и многие другие пострадавшие, которые любезно согласились рассказать о тех событиях, которые они помнят так отчётливо, будто это было вчера.       – Так Вы хотите мне сказать, что все нынешние обстоятельства являются действиями, так называемого «Сын Призрака Оперы»? – спросила девушка, стоящая в длинном одеянии и с блокнотом, который её сопровождает почти на всех заданиях, связанных с запутанными историями.       – Да-да, не сомневайтесь во мне! Я всё помню, будто это случилось со мной вчера! – старенький мужчина, лет 70 бросил свои руки высь, будто благодаря Господа, иль иную нечистую силу, которая привела детектива сюда. Старичок потёр свой лоб от пота, который выступал со лба и стекал прямо на морщинистое лицо, он явно был рад, что сможет поделиться этой историей и никто не посчитает его сумасшедшим. – Вы правильно подметили, это всё сделал его Сын!       – Но простите меня, за мою скептичность, но откуда у Призрака, мог появиться сын?       – А Вы не знаете всей истории?       – Какой истории?       – История о самом первом Призраке Оперы Гарнье!       – Ну не томите же Вы! – девушка уже недовольно фыркнула, смотря на этого старика, ожидая услышать вразумительный ответ.       – Хорошо-хорошо, сий Сын Призрака... – мужчина хотел сказать, но замолчал на некоторое мгновение, будто не зная что ответить, но потупив глазами пару минут ответил.       – Я забыл. Спросите у нынешних директоров! Они явно Вам расскажут больше, ведь они подвергались угрозам Призрака!       – Ладно, спасибо Вам за такую "ценную" информацию. – детектив немного грустно вздохнула и отправилась в саму оперу, где ей предстоит разузнать всю историю этой знаменитой Оперы Гарнье, которая будет прозвана «Бесовская Опера»!

***

      Тут я отступлю, не буду томить нашими скучными диалогами с нынешними директорами, я всё расскажу в главах, которые переносят нас в то время и в судьбы тех, кого посетил «Сын Ангела Музыки» и изменила жизнь на «до» и «после»...

Неужели это Сын или Бес?

      Этот вечер был пропитан грустью. Директора Дибьен и Полиньи, отдавшие Опере столько лет, решили уйти на пенсию. Для всех, кто работал в этом храме искусства, для танцоров, певцов, это было настоящей трагедией. Большинство «Жителей Оперы» были им очень привязаны, и их уход вызывал глубокую тоску. В честь прощания директора устроили торжество, где главной звездой должна была стать Долли, прекрасная балерина, участвовавшая практически во всех постановках Оперы. Ее любила публика, она была иконой для всех.       Гримерная Долли была заполнена юными танцовщицами. После исполнения «Полидевка» они ворвались туда в смятении: некоторые смеялись неестественно громко, другие кричали от ужаса.       Долли хотела побыть в одиночестве, чтобы «повторить» торжественную речь, которую она должна была произнести в фойе в адрес господ Дибьен и Полиньи. Но с досадой она увидела эту взволнованную толпу, которая намеревалась заполнить всю ее гримерную.       Лишь маленькая девчушка Матрона, высунув свой непоседливый носик, повернулась к подругам с неким страхом. Эта девушка, тоже любимица публики, но больше всех она нравилась Гривена, с ее красивыми нежно-голубыми глазами, розовыми щечками и длинными, волнистыми каштановыми волосами, делавшими из этой малютки уже достаточно девочку-подростка. Матрона дрожащим голосом объяснила причину этого балагана:       – Сын Призрака! – И судорожно закрыла дверь на замок.       Гримёрная Долли отличалась простотой и, пожалуй, весьма банальным изяществом. Большое зеркало на ножках, диван, туалетный столик и шкафы составляли необходимую обстановку. На стенах – несколько картин: память о матери, знававшей прекрасные дни в прежней Опере на улице Лепелетье. Портреты: Гарделя и Дюпона. Эта гримерная казалась замком для девочкам из кордебалета, размещавшимся в общих комнатах, где они проводили время: распеваясь, враждуя, награждая ударами по голове парикмахеров и костюмерш, которые решили в «шутку» испортить причёску или костюм, и угощаясь черносмородиновой коньяком или пивом, а то и ромом, пока не прозвучит предупредительный звонок.       Долли была очень суеверна. Услыхав слова крошки Матроны о Сыне Призрака, она, вздрогнув, молвила:       – Вот глупенькая! – И так как сама первая была готова поверить в призрака, вообще и в Сына Призрака Оперы в частности, пожелала сразу же все узнать. – Вы разве видели его? – спросила Долли.       – Как вижу вас всех сейчас! – простонала крошка Матрона от страха и упала на стул стоящий рядом, не в силах больше держаться на своих ножках.       И тотчас крошка Элиза – глаза-черносливенки, волосы как чёрная смоль, лицо смуглое, а сама – кожа бледная и выступающие косточки – добавила:       – Если всё-таки это он, то очень уж некрасив!       – Да! – подхватили танцовщицы и заговорили все хором.       Призрак предстал перед ними в виде господина в черном фраке, который вырос вдруг в коридоре, неизвестно откуда появившись. Его появление было столь внезапно, что, казалось, он вышел из стен.       – Ах! – не выдержала одна из певиц, сохранявшая в какой-то мере безразличие. – Вам всюду мерещится Сын Призрака.       И в самом деле, вот уже несколько месяцев в Опере все толковали об этом сыне в черном фраке, который разгуливал по зданию сверху донизу, не разговаривая с гостями. Да к нему никто и не решался обратиться, к тому же стоило его увидеть, и он тут же исчезал, неведомо куда и как. Шагов его не было слышно – обычное дело для любого настоящего призрака. Поначалу все только веселились, насмехаясь над этим гостем в одежде светского человека или служащего похоронного бюро, однако... Вскоре легенда о Сыне Призрака приобрела в кордебалете большую популярность. Танцовщицы уверяли, будто сталкивались с этим необычным существом, становясь жертвами его злых чар. И те, кто громче всех смеялся или считал его лишь шуткой, отнюдь не были самыми бесстрашными. Даже оставаясь невидимым, Сын давал знать о своем присутствии то смешными, а то зловещими событиями, которые едва ли не всеобщее суеверие приписывало именно его влиянию. Случилось какое-нибудь несчастье, подружка подшутила над одной из девиц кордебалета, пропал подаренный алкоголь или пропала пудра для носа? Во всем виноват был Сын Призрака Оперы!       А по сути, кто его видел? В Опере столько черных фраков, и это вовсе не обязательно призраки, даже простые гости его носили. Однако у того была одна особенность, не присущая остальным черным фракам. Под ним скрывался тощее бледное тело. Во всяком случае, так говорили девицы.       Насколько этому можно было верить? Правда заключалась в том, что представление о тощем возникло после описания Призрака, сделанного Жозефом Бюке, старшим машинистом сцены, который действительно его видел. Он столкнулся – нельзя сказать «нос к носу», ибо у Призрака таково было, только узкий, будто его и не было вовсе – с таинственным персонажем на маленькой лестнице, которая от рампы ведет непосредственно «в низы», в подвалы. Бюке успел заметить его в считаные доли секунды – ибо Призрак бросился бежать – и сохранил об этой встрече неизгладимое воспоминание и страх.

Описание Сына и чары Оперы

      Вот что мне рассказывал о Сыне Призрака Жозеф Бюке, ведь, я похоже была той, кто выслушает и не назовёт его «сумасшедшим»:       «Он – дьявольской худобы и походке, и черный короткий фрак болтается на нем, как на маленьком ребёнке. А глаза так спрятаны, что с трудом можно различить неподвижные зрачки. И в общем-то, из-за света кажется лишь две черные дыры, словно на черепе у мертвеца. Кожа, которая натянута на всё тело, как на барабан, вовсе не белая или серая, а желтая; нос такой незаметный, что в профиль совсем незаметен, [отсутствие носа?] – вещь ужасная на вид (Хотя, я считаю, что ему лишь привиделось то, что у него нету носа). Кудрявые волосы длинные и темные пряди на лбу и за ушами – вот и вся шевелюра». Напрасно Жозеф Бюке кинулся вдогонку за этим странным существом. Оно исчезло, словно по магии, и старший по сцене не сумел отыскать его следов.       Он был человеком серьезным, непьющим и не отличался воображением. Его словам верили с изумлением и интересом, и тут же нашлись такие, кто стал твердить, будто и они тоже видели черный фрак.       Умные люди, до которых дошел слух об этой истории, сначала сказали, что Жозеф Бюке стал жертвой одного из своих друзей или подчинённых. Но затем последовали столь странные и необъяснимые события, что и умники заколебались в своих мыслях.       Лейтенант-пожарная, безусловно, – отважная. Она ничего не боится и, главное, не боится огня! (Да-да, пожарником была мадам!)       Так вот эта самая лейтенант-пожарная, которая отправилась с обходом в подвалы и, судя по всему, зашла дальше, внезапно появилась на сцене – бледная, растерянная, с выпученными глазами, дрожащая в испуге – и едва не лишилась чувств, упав на руки благородной мамаши крошки Матроны. А почему? Потому, что увидела приближавшуюся к ней на уровне головы, но только без туловища, огненную голову! Хотя лейтенант-пожарная, как известно, огня не боится. Звали лейтенанта-пожарную Пайпер.       Кордебалет был очень потрясен. Прежде всего эта огненная голова ни в коей мере не соответствовала описанию Сына, данному Жозефом Бюке. Пожарную засыпали вопросами, потом еще раз расспросили старшего за сцену, после чего девицы пришли к выводу, что у Сына, видимо, несколько голов и он меняет их, как решит. Они, естественно, вообразили, что подвергаются опасности. Раз уж лейтенант-пожарная едва не лишилась чувств, то что тут говорить о кордебалете: и у молоденьких танцовщиц, именуемых «мышками», нашлось немало оправданий ужасу, который заставлял их бежать со всех ног, когда они оказывались у темной дыры какого-нибудь плохо освещенного коридора.       А по всему, дабы уберечь Оперу от ужасных проклятий, Долли в окружении всех танцовщиц и даже мелюзги младших классов, на другой день после истории с лейтенантом-пожарной самолично положила на стол в вестибюле, расположенном рядом с административным входом, подкову на удачу, до которой любому, кто входил в Оперу не в качестве зрителя, надлежало дотронуться, прежде чем ступить на первую ступеньку лестницы. Иначе легко было стать добычей тайных чар, завладевших зданием от подвалов до чердаков!       Подкову эту, как, впрочем, и всю историю целиком, я – увы! – не выдумала: ее и сегодня можно увидеть на столе в вестибюле возле комнаты привратника, если войти в здание через административный двор.       Таково вкратце было состояние умов этих девиц в тот вечер, когда мы вместе сними проникли в гримерную Долли.       – Призрак! – воскликнула, стало быть, крошка Матрона.       Беспокойство танцовщиц все возрастало. В гримерной летало тревожное молчание. Не слышно было ничего, кроме прерывистого дыхания. Наконец Матрона с выражением неподдельного ужаса бросилась в самый дальний угол и, прислонившись к стене, прошептала одно лишь слово:       – Слушайте!..       И в самом деле, всем почудилось, будто за дверью раздался какой-то шорох. Но шагов не было слышно. Казалось, прошелестел легкий шелк, задев дверную ручку. Всё.       Долли попыталась выглядеть менее трусливой, чем ее подруги. Подойдя к двери, она спросила слабым голосом:       – Кто там?       Но ей никто не ответил....       Тогда, чувствуя на себе пристальные взгляды, следившие за каждым ее движением, она заставила себя быть храброй и очень громко сказала:       – Есть кто-нибудь за дверью?       – Да! Наверняка за дверью кто-то есть! – вскрикнула эта слива Мег Жири, геройски схватив Долли за газовую юбку. – Только не открывайте! Боже мой, не открывайте!

Пятая ложа и смерть Жозефа Бюке

      – Так вот, это все из-за ложи…       – Какой ложи?       – Ложи Сына!       – У Сына есть ложа?       При мысли, что это существо имеет собственную ложу, танцовщицы не могли сдержать жуткого восторга, удивлению их не было предела. Они только вздыхали, повторяя: «Ах, боже мой! Рассказывай…»       – Потише! – приказала Мег. – Это ложа первого яруса, да вы знаете, ложа номер пять у самой сцены с правой стороны.       – Не может быть!       – Точно вам говорю! А билетершей там – моя матушка… Но вы обещаете ничего не рассказывать?       – Ну конечно!       – Так вот, это и есть ложа… Туда больше месяца никто не приходил, кроме Сына Призрака, и в администрацию Оперы отдали приказ никому ее не сдавать…       – И он действительно туда приходит?       – Ну конечно…       – Стало быть, кто-то приходит?       – Да нет же!.. Приходит Призрак, но там никого нет!       Малыши-танцовщицы переглянулись. Если Сын Призрак являлся в ложу, его должны были видеть, раз на нем был черный фрак. Они попытались втолковать это Мег, но та возразила:       – В том-то и дело! Призрака не видно! У него нет ни фрака, ни головы! Ничего такого у него нет… Его только можно слышать, когда он в ложе. Мама никогда его не видела, но зато слышала. Уж мама-то знает, ведь это она приносит ему программу.       Долли сочла долгом вмешаться:       – Жири, ты смеешься над нами?       Тут крошка Жири заплакала.       – Лучше бы я молчала. Если мама когда-нибудь узнает!.. И все-таки Жозеф Бюке напрасно лезет не в свое дело, что верно, то верно. Ему это принесет несчастье… Мама еще вчера вечером говорила…       В эту минуту в коридоре послышались тяжелые торопливые шаги и громкий голос:       – Матрона! Матрона! Ты здесь?       – Это мамин голос! – сказала Матрона. – Что случилось? – И она открыла дверь.       Почтенная дама, ринулась в гримерную и со стоном упала в рядом стоящее кресло. Она в страхе выпучила глаза, придававшие мрачное выражение ее лицу цвета обожженного кирпича.       – Какое несчастье! – проговорила она. – Несчастье!       – В чем дело?       – Жозеф Бюке…       – Ну что там с Жозефом Бюке?       – Жозеф Бюке умер!       Гримерная наполнилась удивленными возгласами, испуганными требованиями разъяснения…       – Да. Его только что нашли повешенным в четвёртом подвале!.. Но самое ужасное, – задыхаясь, продолжала несчастная почтенная дама, – самое ужасное то, что машинисты и главный по сцене, которые обнаружили его тело, уверяют, будто возле трупа слышны были какие-то звуки, похожие на погребальное пение!       – Это Сын Призрака! – вырвалось у крошки Жири, однако она тут же опомнилась и закрыла рот руками: – Нет!.. Я ничего не сказала!.. Я ничего не сказала!..       Вокруг нее все подружки тихонько повторяли в ужасе:       – Так и есть! Это и есть сам Сын!..       Долли побледнела…       – Ни за что!.. Я не сумею произнести приветственную речь, – молвила она.       Мамаша Матроны, осушив рюмку алкоголя, тоже высказала свое мнение: тут наверняка замешан Сын Призрака…

***

      Правда заключается в том, что никто так никогда и не узнал, как умер Жозеф Бюке. Расследование, довольно поверхностное, не дало никаких результатов, если не считать вывода о естественном самоубийстве. В «Мемуарах одного директора» господин Андрю Моншармен, один из двух директоров, сменивших господина Дебьенна игосподина Полиньи, так описывает случай с повешенным:       «Инцидент нарушил небольшое торжество, устроенное господином Дебьенном и господином Полиньи по случаю их ухода из Оперы. Я находился в директорском кабинете, когда туда внезапно вошел Мерсье – администратор. Он в панике сообщил мне, что в четвёртом подвальном этаже под сценой, между стропильной фермой идекорациями «Короля Лагорского», обнаружено тело одного машиниста сцены.» «Надо снять его!» – воскликнул я. Но пока я бегом спустился по ступенькам, а потом по приставной лестнице, у повесившегося уже не оказалось веревки!»       Вот, стало быть, какое событие господин Андрю считает естественным. Человек висит на веревке, его собираются снять, а веревка исчезает. О! Господин Андрю Моншармен нашел тому весьма простое объяснение. Послушайте его:       «Тут закончился танец, и танцовщицы поспешили принять меры предосторожности от сглаза». Небольшой штрих, и только. Вы представляете себе девочек кордебалета, которые спускаются по приставной лестнице и делят между собой веревку повесившегося быстрее, чем это можно описать? Несерьезно! Зато когда я обдумываю, в каком точно месте было найдено тело – в четвёртом подвальном этаже под сценой, – на ум мне приходит, что, возможно, у кого-то был интерес, чтобы эта веревка, сделав свое дело, исчезла. И позже мы увидим, прав ли я был, предположив такое…»

***

      Мрачная новость быстро распространилась по всему зданию Оперы, сверху донизу: ведь Жозефа Бюке здесь очень любили. Гримерные опустели, и молоденькие танцовщицы, собравшись вокруг Долли словно испуганные овцы вокруг пастуха, направились в фойе по плохо освещенным лестницам и коридорам...

Новая «Мадонна»?

      На второй площадке Долли столкнулась с поднимавшимся графом де Шаньи. Граф, обычно такой сдержанный, не скрывал своего восторженного волнения.       – Я шел к вам, – сказал граф, весьма галантно приветствуя молодую женщину. – Ах, Долли! Какой прекрасный вечер! А Пьер Дэа… Какой триумф! – Не может быть! – возмутилась Мег Жири. – Всего полгода назад он пел так, что уши вяли! Однако позвольте нам пройти, дорогой граф, – сказала она с шаловливым реверансом, – мы хотим узнать новости о несчастном Жозефе Бюке, которого нашли повесившимся подвале.       Услыхав ее слова, проходивший мимо озабоченный администратор внезапно остановился.       – Как!? Вам уже об этом известно, мадмуазель? – спросил он довольно резким тоном. – Ну что ж, только никому не говорите, в особенности господину Дебьенну игосподину Полиньи, они ничего не должны знать! Их это сильно расстроит - в их последний-то день! Все направились к танцевальному залу, уже заполненному людьми.       Граф де Шаньи оказался прав: ни одно торжество нельзя было сравнить с этим. Те, кому посчастливилось присутствовать на нем, до сих пор с волнением рассказывают освоих впечатлениях детям и внукам. Еще бы: Гуно, Рейер, Сен Санс, Массне, Гиро, Делиб по очереди вставали за пульт и самолично дирижировали своими произведениями. Среди прочих звезд следует назвать Фора и Краусс, а кроме того, именно в тот вечер удивленному и очарованному всему Парижу явил себя в полном блеске тот самый Пьер Дэа, о таинственной судьбе которой я хочу поведать в этом произведении.

***

      Если можно так сказать, что он сын той знаменитой Кристины Дэа.

***

      Гуно исполнил «Траурный марш»; Рейер – свою прекрасную увертюру к «Сигурду»; Сен-Санс – «Танец смерти» и «Восточные грезы»; Массне – никогда не звучавший раньше «Венгерский вальс»; Гиро – свой «Карнавал»; Делиб – «Медленный вальс Сильвии» и пиццикато из «Коппелии». Пели мадемуазель Краусс и Дениза Блох, первая – болеро из «Сицилийской вечерни», вторая – застольную из «Лукреции Борджиа». Но истинный триумф выпал на долю Пьера Дэа, исполнившего сначала несколько отрывков из «Ромео и Джульетты». Молодой певец впервые пел это произведение Гуно, которое, впрочем, еще не было перенесено на сцену Оперы, а лишь восстановлено в «Опера комик» спустя долгое время после того, как было поставлено госпожой Карвало в бывшем «Театре лирик». Ах! Остается лишь пожалеть тех, кто не слышал Пьера Дэа в роли Ромео, или даже Джульетты (если переодеть его в женский наряд), не видел его наивной грации, не содрогался при звуках его ангельского голоса, не ощущал, как собственная душа вместе с его душой устремляется ввысь над могилами веронских любовников: «Господь, прости меня!»       Но все это ничто по сравнению с неземными интонациями, зазвучавшими в сцене тюрьмы и финального трио «Фауста», где он пел, заменив почувствовавшую недомогание Карлотту. Никто никогда не слыхивал и не видывал ничего подобного.

«Новая Маддона?». Продолжение

      Весь зал целиком, охваченный волнением, восторженными криками приветствовал рыдавшего Пьера, который упал на руки своих товарищей от усталости. Пришлось отнести его в гримерную на руках. Казалось, он отдала богу душу, лишь бы выступить на сцене. Известный критик П. де Ст.-В. запечатлел незабываемое воспоминание об этой чудесной минуте в статье, которую так и назвал – «Новая Маддона?». Будучи сам артистом, он просто поделился своим открытием: «это прекрасное и нежное дитя подарило в тот вечер зрителям не только свое искусство, но и сердце. А любому из приверженцев Оперы было известно, что сердце Кристины оставалось столь же чистым, как в пятнадцать лет»       Неизвестный на тот момент писатель ответил: «Дабы понять, что же произошло с Дэа, приходится сделать вывод, что он впервые влюбился! Я проявляю нескромность, – добавлял он, – но лишь любовь способна сотворить подобное чудо, совершив преображение. Четыре года назад мы слышали Пьера Дэа на конкурсном экзамене в консерватории, он вселил в нас надежду. Но откуда сегодня взялось это возвышенное величие? Если оно не снизошло с небес на крыльях, мне остается думать, что оно послано адом и что Пьер… вроде мошенника Офтердингена, заключил договор с самим дьяволом! Не зря, он сын самой Кристины Дэа! Всё перенял у своей матушки, от светлых волос со звёздами в них, так и её глазами и самое важное - голос».       Между тем некоторые зрители возмущались. Как могли скрывать от них подобное чудо? До сих пор Пьер был всего лишь приемлемым рядом с чересчур заземленной блистательной Маргаритой – Карлотты. И понадобилось непонятное, необъяснимое отсутствие Карлотты на праздничном прощальном концерте, чтобы в той части программы, которая отводилась для испанской дивы, малютка Дэа без всякой подготовки показал, на что он способен. Наверное, странно, почему мальчик играет девушку? А я отвечу тем, что от своей матери он получил и миловидную фигуру, а волосы как у девушки, которая не любила длинные волосы, поэтому... Пьер хорошо подходит на роль Маргариты. И почему, лишившись Карлотты, господин Дебьенн и господин Полиньи обратились к Дэа? Стало быть, они знали о его скрытом даровании? А если знали, почему таили его? А она, почему она таила его? Вещь странная, но в настоящий момент у нее, как известно, не было учителя. Она не раз заявляла, что отныне будет работать одна. Все это было непостижимо.       Граф де Шаньи присутствовал при восторженном исступлении зала и, стоя в своей ложе, присоединял оглушительные браво к общим аплодисментам.

***

      Филиппу – Графу де Шаньи исполнился сорок один год. Это был настоящий вельможа и статный мужчина. Ростом выше обычного, с приятным, несмотря на суровое выражение и несколько холодный взгляд, лицом, он был изысканно любезен с женщинами и немного высокомерен с мужчинами. Сердце у него было прекрасное и совесть чиста. После смерти старого графа он стал главой одного из самых прославленных и старинных семейств Франции, чья родословная восходит к Людовику Сварливому.       Состояние де Шаньи было немалым, и когда старый граф, оставшийся вдовцом, умер, на долю Филиппа выпала нелегкая задача: ему пришлось согласиться взять на себя ответственность распоряжаться столь значительным наследством. Две его сестры, брат Рауль и сын Эркель, и слышать не хотели о разделе имущества, во всем полагаясь на Филиппа, словно право первородства не переставало существовать. Когда обе сестры вышли замуж – в один и тот же день, – то получили свою долю из рук брата не как что-то причитающееся им по праву, а как приданое, за которое они выразили ему свою признательность.       Графиня де Шаньи – умерла, произведя на свет Рауля, родившегося на двадцать лет позже своего брата. А позже, мисс??? – умерла так же, произведя на свет уже сына Филлипа - Эркеля.       Когда старый граф умер, Раулю было семнадцать лет, а сыну на тот момент всего двенадцать. Филипп активно занимался воспитанием мальчиков. В этой задаче ему старательно помогали сначала сестры, а потом старая тетка, вдова моряка, жившая вБресте; она-то и привила Эркелю вкус ко всему, что связано с морем.       Сынишка поступил в морское училище, закончил его в числе лучших выпускников и преспокойно совершил кругосветное плавание. (Вскоре и дядька его - Рауль так же поступил туда и так же закончил). Благодаря могущественной поддержке его включили в состав официальной экспедиции, отправлявшейся на борту «Акулы» на поиски в полярных льдах, оставшихся в живых членов экспедиции с «Артур», о которой не было известий вот уже год. А пока он предавался радостям длительного отпуска, заканчивавшегося лишь через три месяца, и при виде этого красивого мальчика, казавшегося таким хрупким, престарелые дамы благородного предместья уже жалели его ввиду предстоящих суровых испытаний моряка и, я бы даже сказал, его невинность бросались в глаза. Казалось, будто он лишь накануне вышел из-под женской опеки. И в самом деле, взлелеянный сестрами и старой теткой, он сохранил неизгладимый след чисто женского воспитания – чуть ли не наивные манеры, безусловно исполненные очарования, которое ничто до сих пор не в силах было заставить потускнеть.       В ту пору ему минул двадцать один год, но выглядел он не старше восемнадцати. У него были светлые усики, прекрасные голубые глаза и девичий цвет лица.       Филипп баловал Эркеля, ни в чем ему не отказывая. Прежде всего он гордился им и с радостью предвкушал для сына славную карьеру на флоте, где один из их предков, знаменитый Шаньи де ла Рон, состоял в ранге адмирала.       Воспользовавшись отпуском молодого человека, Филипп хотел показать ему Париж, которого тот практически не знал, не имея представления о радостях и удовольствиях, какие можно было там найти.       Граф полагал, что в возрасте Эркеля неразумно быть чересчур благоразумным. Филипп отличался весьма уравновешенным нравом, соблюдая умеренность и в работе, и в удовольствиях, он всегда держался безупречно и неспособен был подать сыну дурной пример. Он всюду брал его с собой. И привел даже в танцевальное фойе.

***

      Я прекрасно знаю, что все говорили, будто граф состоял «в самых коротких отношениях» с Долли. Ну и что! Можно ли вменить в вину этому дворянину, оставшемуся холостым и, следовательно, располагавшему свободным временем, в особенности с тех пор, как сестры его были устроены, что после ужина он проводил час или два в обществе танцовщицы, которая не отличалась, разумеется, умом, но зато имела самые красивые глаза на свете?       Хотя Филипп, возможно, и не повел бы своего сынишку за кулисы Академии национальной музыки, если бы тот сам несколько раз не просил его об этом с мягкой настойчивостью, о чем графу придется вспомнить в последствии.       В этот вечер Филипп, поаплодировав Дэа, повернулся к Эркелю и, заметив его бледность, даже испугался.       – Разве вы не видите, – сказал Эркель, – что этому юноше плохо?       И в самом деле деле, Пьера на сцене пришлось поддерживать.       – Ты и сам, того гляди, лишишься чувств, – заметил граф, наклоняясь к нему. – Что с тобой?       Но Эркель уже был на ногах.       – Пойдем, – молвил он дрожащим, невинным голосом.       – Куда ты хочешь идти, сын? – спросил граф, удивляясь волнению.       – Пойдем посмотрим! Ведь он впервые так поет!       Граф с интересом взглянул на него, и на губах его появилась едва заметная улыбка.       – Вот как! – И он поспешил добавить: – Пойдем! Пойдем!       Вскоре они очутились у входа для абонированных зрителей, где было очень людно. Дожидаясь, когда можно будет проникнуть на сцену, Эркель, не сознавая, что делает, разрывал свои перчатки. Филипп, отличаясь добротой, вовсе не думал смеяться над его нетерпением. Теперь он был осведомлен. Он понял, почему он бывал рассеян, разговаривая с ним, и почему с таким нескрываемым удовольствием всякий раз переводил беседу на оперу.       Никогда еще не наблюдалось такого смятения, как в тот вечер, но и Эркель утратил свою привычную робость. Крепким плечом он отстранял любое препятствие, встававшее на его пути, не обращая ни малейшего внимания на то, что говорилось вокруг него. Им владело одно-единственное желание: увидеть того, чей волшебный голос отнял у него сердце. Да, он прекрасно сознавал, что его сердце больше не принадлежит ему. Хотя он всеми силами пытался защитить его с того самого дня, когда перед ним вновь предстал Пьер, которую он знал еще совсем маленьким. При виде его Эркель охватило сладостное волнение, от которого он по зрелом размышлении хотел было избавиться, ибо, испытывая уважение к себе и своей вере, поклялся, что будет любить лишь того, кто станет его женой (а может быть и мужем), и, разумеется, ни на мгновение не мог подумать, что женится на певце; однако на смену сладостному волнению пришло ужасное ощущение. Ощущение? Чувство? Трудно сказать: было тут что-то и физическое, и нравственное. Он испытывал боль в груди, словно ее раскрыли, чтобы забрать у него сердце. Ощущал там страшную пустоту, самую настоящую, заполнить которую могло только другое сердце! Таковы симптомы совершенно особого психологического состояния, которые, похоже, могут понять лишь те, кого любовь сразила наповал, нанесла неожиданный удар, именуемый в обыденной жизни «любовь с первого взгляда».       Немало приятных слов было сказано в его адрес накрашенными губками, но он и не думал отвечать. Наконец ему удалось пройти, и он углубился в полумрак коридора, гудевшего от восхищенных возгласов восторженных почитателей. Одно имя перекрывало все шумы: «Дэа! Дэа!»       Следовавший за Эркелем, граф говорил себе: «Проказник знает дорогу!» – и задавался вопросом, каким образом он ее узнал. Сам он ни разу не приводил сына к Пьеру. Тот, надо полагать, приходил сюда один, пока граф, по своему обыкновению, оставался поболтать в фойе с Долли, часто просившей его побыть с ней до ее выхода на сцену, а иногда, из пристрастия к тиранству, отдававшей ему на хранение маленькие гетры, в которых она спускалась из гримерной, дабы обеспечить блеск своих атласных туфелек и безупречную чистоту трико. У Долли было извинение: она потеряла мать.       Итак, граф, отложив на несколько минут визит к Долли, следовал по коридору, который вел к Дэа, ибо прелестное дитя все еще не приходило в сознание, и потому послали за доктором театра, который наконец прибыл, пробравшись сквозь взволнованные группы. За ним, не отставая ни на шаг, шел Эркель.       Таким образом, врач и влюбленный одновременно оказались рядом с Пьером, от одного получившего первую помощь и открывшего глаза на руках у другого. Граф вместе со всеми остальными остался в дверях, где началась давка.       – Вам не кажется, доктор, что этим господам следует освободить гримерную? – спросил Рауль с невероятной смелостью. – Здесь нечем дышать.       – Вы совершенно правы, – согласился доктор и выставил за дверь всех, за исключением Рауля и горничной.       Тот раскрыл глаза от удивления. Никогда прежде он его не видел.       Однако не решился ни о чем расспрашивать. А доктор вообразил, что если молодой человек поступал так, значит, имел на это право. И виконт остался в гримерной, созерцая возвращавшегося к жизни Дэа, в то время как даже оба директора, господин Дебьенн и господин Полиньи, явившиеся выразить восхищение своего подопечного, были вытеснены в коридор.       Граф де Шаньи, выброшенный, как и все остальные, в коридор, громко смеялся.       – Ах, проказник! Ах, проказник! – И мысленно добавил: «Вот и доверяй после этого юнцам, изображающим из себя святую невинность!»       Граф сиял. «Сразу видно, настоящий Шаньи!» – пришел он к выводу и направился в гримерную Долли, но та спускалась в фойе вместе со своим маленьким табуном, дрожащим от страха, и граф, как уже говорилось, встретил ее по дороге.       А в гримерной Пьера Дэа послышался тем временем его глубокий вздох, которому вторил чей-то стон. Повернув голову, он увидел Эркеля и вздрогнул. Взглянув на доктора, он улыбнулся ему, потом перевел взгляд на горничную и снова на Эркеля.       – Сударь! – обратился Пьер к последнему пока еще едва слышно. – Кто вы?       – Мисье, – отвечал молодой человек, встав на одно колено и запечатлев пылкий поцелуй на руке «дивы», – Мисье, я тот самый маленький мальчик, который подобрал вморе ваш шарф!       Пьер опять взглянул на доктора и горничную, и все трое рассмеялись. Эркель, покраснев, встал.       – Мисье, если вам угодно не узнавать меня, я хотел бы сказать вам одну вещь наедине, очень важную вещь.       – Когда мне будет получше, сударь, хорошо?.. – Голос его дрожал. – Вы очень любезны…       – Однако вам следует уйти, – добавил доктор с очаровательнейшей улыбкой. – Позвольте мне оказать помощь Пьеру.       – Я не болен, – заявил вдруг Пьер с весьма странной и столь же неожиданной решимостью. Поднявшись, он торопливо провёл рукой по векам. – Благодарю вас, доктор!.. Мне необходимо побыть одному. Уходите все! Прошу вас, оставьте меня! У меня сегодня нервы разыгрались…       Врач пытался было протестовать, но ввиду возбужденного состояния молодого человека счел, что лучшее средство в подобном случае – не противоречить ему ни в чем. И он вышел вместе с Эркелем, который остановился в коридоре в полной растерянности.       – Сегодня я просто не узнаю его, – заметил доктор, – обычно он такой мягкий испокойный…       На том они и расстались.       Эркель остался один. Теперь эта часть театра опустела: должно быть, в танцевальном фойе началась церемония прощания с директорами. Он подумал, что Дэа, возможно, тоже направится туда, и стал ждать в безмолвном одиночестве. Он даже нашел благоприятную тень в углу у двери, где и спрятался. На месте сердца по-прежнему ощущалась все та же боль. Именно об этом ему хотелось без промедления поговорить с Дэа..       Продолжение следует...