Петя и ангелочки

      Вечер, осень. Тихо в квартире и пыльно. Часы говорят что-то непонятное на своём языке. В такт им говорят ножницы – «кла-клац, кла-клац» – тоже на своём ножничьем языке. «Фу-фыыфф» – слышится из комнаты: так храпит во сне Верховенский-старший. Верховенский-младший сидит в кухне, при свете жёлтой лампочки, и вырезает из газеты гирлянды из ангелочков. Он молчит. На холодильниковом языке вздыхает о нём холодильник. Холодильнику хотелось бы иметь внутри себя кастрюлю супа.       Первая в жизни электронка в кармане, крашенная в розовый прядка волос. Из принципа и чтобы отец хоть с чем-то ничего не смог сделать. Газетные человечки – извечный символ кинематографического одиночества. Резаные запястья, суицидальные мысли, двадцать третий этаж – кухня и комната. Часы показывают час ночи и говорят на своём языке что-то укоряющее. Петя рассматривает ангелочков на просвет, они трепещут между его ладонями, и кажется, что собираются улететь. Или как будто копошатся, как мошки, не понимая, где выход. Вообще-то он уже собирается спать. Ангелочки опускаются на стол, Петя почти уходит, но в час ночи ему очень нравятся ангелочки (идея была спонтанной), и он наклоняется над ними, чтобы посмотреть на них ещё раз перед сном. Он рассматривает их от самого правого ангелочка до самого левого и обратно. На середине обратного пути его взгляд цепляется за объявление: В СТ Й ЕП тия «Б аган» СВОБОДА г тиру ся!!!!! Есть гой путь.       «Это не зря я решил вырезать ангелочков»       Петя принялся лихорадочно подбирать к пропускам нужны обрезки. Получилось так: ВСТУПАЙТЕ ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ Партия «Балаган» СВОБОДА гарантируется!!!!! Есть и другой путь. Возраст не важен!       Дальше обнаружились адрес и телефон, и Петя, окрылённый и полный решимости завтра всё узнать, отправился наконец спать. Ангелочков он оставил на столе. Ветер подул из форточки, и они зашелестели вопрошающе, только что рождённые и ещё не понявшие, что сделалось. Загудел в ответ умудрённый опытом холодильник, и часы затикали, сокрушаясь. Только недели три спустя Степан Трофимович заметил, что они стали спешить, перевёл их и сменил батарейки.       На следующий день Петя ушёл с последних уроков, литературы и русского, и отправился по адресу «улица декабриста Нечаева, 19, квартира 17». На одном из окон был огромный красный транспарант с белыми буквами «СВОБОДА ГАРАНТИРУЕТСЯ». Середина надписи немного провисала.       Петя стоял под надписью, не решаясь войти и придумывая оправдания, чтобы этого не делать: например, он не знал точно, как попасть в нужную квартиру, но с другой стороны, очевидно было, что надо звонить в домофон (это было особенно страшно).       В этот момент в нужном окне из-за задёрнутых штор вынырнул кто-то, верхняя половина которого оказалась загорожена транспарантом, и принялся поливать фиалки и бальзамин из лейки. Лейка была нежного жёлто-зелёного цвета. Вдруг голова кого-то, кто выпрямился, показалась из-за провисшего транспаранта. Кто-то посмотрел на Петю, но из-за транспаранта была видна только его чёлка.       Петя испуганно отошёл за угол, как будто он ни при чём. Кто-то спрятался обратно за шторы. Петя успел понять, что он очень длинный и тощий.       Он подождал ещё пять минут, а потом решил, что если не сейчас, то никогда, и позвонил в семнадцатую квартиру. У него ничего не спросили, сразу нажали на кнопку. Петя прошёл по тёмному подъезду в ту сторону, где, как ему казалось, находилось то окно. В конце коридора вдруг открылась дверь, и в лучах белого света оттуда высунулся длинный и тощий. Петя подошёл ближе, и лучи света перестали быть лучами, а стали обычным светом.       – Заходи, – сказал длинный, – ты кто?       Внутри были орехово-коричневые офисные столы и несколько таких же шкафов, на верхушках которых росли папоротники. Кроме того, на тумбочке у окна помещалось большое алоэ, а на письменных столах были органайзеры с кучей бумаг, карандашницы с перманентными маркерами и механическими карандашами в них. Пахло перманентными маркерами и клеем ПВА. На двух сдвинутых столах был расстелен огромный ватман. На столике у стены стояли микроволновка и электрический серо-белый чайник.       Длинный и тощий сел на стуле с одной стороны ватмана и жестом показал Пете сесть по другую сторону. Петя сел. Длинный достал блокнот, по виду то ли ежедневник, то ли органайзер – в общем, что-то очень деловое.       – Ты пришёл по объявлению?       – Да.       – Почему ты пришёл? – длинный очень строго посмотрел на Петю. Петя оробел.       – Я вырезал ангелочков и увидел надпись «свобода», и я подумал, что…       – Это понятно. Свобода хорошо, ты молодец. Я Кириллов Алексей, студент. Если ты желаешь, то можешь вступить в партию, это очень легко.       – А как? – Кириллов, видимо, ждал вопроса.       – Ничего не надо. Надо только приходить сюда, поливать цветы, помогать. И писать плакаты, чтобы вербовать новых участников. И тогда, – Кириллов гордо выпятил грудь, – скоро очень много людей будут в нашей партии. И тогда мы сможем всех освободить.       На столе поверх ватмана была лампа с вышитым абажуром. На стенах зачем-то висели гобелены и картины из склеенных пазлов, детские рисунки и алмазная мозаика. У стены стоял диван с пыльной подушкой, расшитой бисером, и квадратного вида тряпочным мохнатым медведем.       Кириллов отвлёкся от Пети и принялся что-то искать в бумагах. Он делал это довольно долго, и Пете стало скучно и непонятно, зачем он тут сидит.       – Извините, что вы делаете?       – Я делаю работу, – сказал Кириллов и продолжил копаться в бумагах.       Петя посидел ещё немного.       – А что мне делать?       Тут Кириллов подумал. Он даже застыл с ножницами в одной руке и маркером в другой, на ходу.       – Тебе сейчас скажу.       Он дал Пете в руки ножницы и сказал вырезать из красной бумаги небольшие прямоугольники для флажков. А сам сел и застыл.       Ближе к вечеру он очнулся и спросил, не хочет ли Петя чай. Кружки все были в чайном налёте и пахли хлорной водой. Чайник был весь в накипи.       В штаб без стука, без ничего зашёл молодой человек. Кириллов встал и подал ему руку. Молодой человек подержал его руку в своей, как будто не зная, что с ней делать. Длинный Кириллов согнулся, чтобы быть на одном уровне с молодым человеком. Он так же сгибался, когда говорил с Петей. У Кириллова, кроме чрезмерно высокого роста, были ещё и очень длинные руки, и он был очень тощий. Он назвал молодого человека Николаем Всеволодовичем. Молодой человек вынул из кармана книжечку и развернул её перед Кирилловым. Это было удостоверение члена партии: у Пети оно тоже было, но он на третий раз перестал его предъявлять, рассудив, что Кириллов и так его узнает.       А Николай Всеволодович предъявлял удостоверение, хотя Кириллов, конечно, его знал, он ведь сам поднялся ему навстречу и назвал по имени.       После этого Николай Всеволодович сел за стол, и так получилось, что прямо против Пети (Петя сидел на диване). Кириллов оказался между ними, как бы во главе стола. Он продолжил нанизывать красные флажки на палочки.       Николай Всеволодович положил свои руки на стол. Руки его были ухоженные, он был в костюме. Рубашка его была расстёгнута, но на шею был повязан платок, из-под которого только чуть-чуть торчал край воротника.       Кириллов был в чёрной футболке и джинсах. Петя – в джинсах и толстовке. И с нестриженными ногтями. Он подумал, что Николай, наверное, студент. Николай смотрел на Петю между диванных подушек растерянными глазами.       – Кириллов, вы, может быть, сделаете чаю? – спросил он вдруг. И перевёл взгляд на Кириллова, как будто застеснялся.       – И… Кириллов, а это кто?       Петя сжал в ладони край покрывала.       Петя подумал, что Николай студент, а оказалось, что подумал неправильно, и всего-то он в десятом классе (Петя был в девятом, но его отдали в школу в шесть, так что это был немного фальшивый девятый).       Ещё оказалось, что штаб – это квартира, которую Кириллов получил в наследство от какой-то очень дальней тётушки. И что Николай в десятом, да, но почти студент, потому что учится в какой-то жутко крутой школе, в которую берут с десятого класса или очень богатых, или очень умных.       – Я, естественно, там не потому, что умный.       Мама Ставрогина купила сыночке в Москве квартиру, рассчитывая, что он и в университет там поступит, и вообще будет там жить и станет успешным человеком.       – В моей квартире тоже штаб, – сказал Ставрогин серьёзно.       Николай и Петя шли рядом по Москве, и Пете было очень приятно идти рядом с Николаем. Николай был его выше всего-то на полголовы, но ему казалось, что сильно намного, и немного было обидно, что у Пети нет лаковых туфель и пиджака, как в девятнадцатом веке. И всего-то Николай его был старше годика на полтора…       Кириллов протянулся над столом. Он искал ножницы на другом его конце.       Петя сидел, как всегда, на диване, и в этот раз читал книгу, потому что Кириллов сказал, что каждый член партии должен читать книги. Николай признался, что грубо пренебрегает этим правилом последние полтора месяца, да и почти всю жизнь. Книга была какой-то сборник детективных рассказов из девяностых годов, авторы которого писали под иностранными псевдонимами.       – Лёша, а ты не знаешь… Почему Николай не приходит?       Некоторое время после того, как в штабе обнаружился Петя, Николай вдруг начал ходить туда почти каждый день, и всякий раз провожал Петю до метро. Но потом он опять исчез, и его не было уже несколько дней.       – Не знаю. Он боится. Николай Всеволодович. Он свободу хочет, но боится. Потому не ходит. Ему, наверное, передо мной стыдно. Потому – я не боюсь, я до самой последней точки дойду…       – Лёша, а что за последняя точка? То есть, ты иногда говоришь о ней, и Николай тоже, и Шатов (был ещё Шатов, но Петя его не замечал).       Шатов, кстати, обычно был очень против этой последней точки и всё время требовал уничтожить её из программы партии, вскакивал, хватал Кириллова за руку, кричал и совсем не матерился.       – Это тебе рано знать. Ты ещё не готовый, потому что ты мало книг читал. А когда много прочитаешь, то само понимается.       Петя на самом деле что-то понял и почти догадался, и ему впервые стало видно, что Кириллов – совсем не нормальный человек. А вот Николай был нормальный.       Что хорошо было в штабе – там можно было делать что угодно, даже совсем ничего или что-то совершенно бессмысленное.       – Юксаре должен существовать! – говорил Кириллов, и это означало, что каждому предоставляется полная свобода действий. В таком виде это было даже зафиксировано в официальном уставе.       Однажды Петя весь день валялся по очереди на диване, на полу и на столе, и Кириллов и Николай не возражали, только Николай немного странно на него смотрел, когда он валялся на столе. Кириллов сказал:       – Петя, ты мешаешь Николаю чертить, потому что рука в тебя упирается.       Петя хотел слезть, но Николай поспешно и странным голосом сказал, что Петя не мешает… и, может, и хорошо, что рука упирается. И он, Николай, всё равно уже закончил чертить.       Шатов сказал что-то недовольное. Кириллов закричал, что свобода гарантируется всем. Николай пересел на диван. Петя для виду полежал на столе ещё две минутки и тоже пересел на диван. Шатов стал хвататься за руку Кириллова, и началась идеологическая полемика. Николай вдруг упал носом в Петино плечо. Его волосы были густые и стриженные под гоголевское каре. Кириллов и Шатов спорили, держась за руки.       Николай притиснул Петю к себе и прошептал ему в ухо:       – Пошли отсюда?       Петя кивнул и, схватившись за плечо Кириллова, начал объяснять, что ему срочно нужно идти. Николай дождался его, и они вместе вышли.       Кириллов, продолжая доказывать необходимость последней точки, плёл фенечку макраме, потому что ему так хотелось. Шатов поочерёдно хватал его за левую и правую руку.       Николай взял Петю за руку, и после этого-то дня и не появлялся больше.       А жизнь шла. Шатов умел играть на гитаре, и Петя тоже начал учиться. Кириллов, у которого и пальцы были длинные, умел играть на пианино, и Шатов говорил, что хорошо, но Кириллов говорил, что не может играть, потому как это не пристало человеку решившемуся. Пианино тоже досталось Кириллову от бабушки и стояло в углу штаба, чёрное и запылившееся.       Пете даже в голову не приходило попросить у Кириллова или Шатова контакты Ставрогина, адрес. И даже если бы вдруг случайно их узнал, вряд ли бы воспользовался ими. Хотя Шатов и Кириллов его развращали – в штабе действительно можно было делать что угодно. Они не матерились, а Петя перестал стесняться и говорил как привык. По адресу Степана Трофимовича было сказано чрезвычайно много нехороших слов. Кириллов говорил, что да, это совсем несправедливо, и так нехорошо, а Шатов жалел Петю. Кириллов рассуждал, что если человеку хочется иметь розовую чёлку, то он по-честному может иметь розовую чёлку.       Петя уже начал просить Степана Трофимовича купить гитару.       Вдруг, совершенно неожиданно, в пасмурный день, когда лужи впервые покрылись наледью, Петя увидел Николая на улице. Николай стоял у дверей кофейни, как истинный московский студент с истинными понтами, с дорогущим кофе. И смотрел перед собой совершенно невидящим взглядом. Он отвернулся от двери кофейни и пошёл от неё прочь, всё так же не видя ничего впереди. Петя смотрел на него и не сообразил отойти в сторону. Николай остановился перед Петей. И только тут сообразил, что это Петя.       – Привет.       Николай протянул руку для рукопожатия.       – Привет.       Петя не понял, что это было для рукопожатия, и взял его за руку.       Николай смотрел на него взглядом, который теперь был видящий, но всё равно ничего не понимающий.       – Э. Хочешь кофе?       – Да… Николай протянул свой кофе Пете, обнаглевший Петя отпил и обжёгся. Потом опомнился и хотел вернуть стакан, но Николай не взял обратно. И всё так же смотрел непонятным взглядом. Они стояли на остановке и держались за руки.       Николай немного отмер и спросил:       – Ты сейчас куда?       – Никуда. Вернее, шёл домой, но я могу не…       – Пойдём ко мне.       Он это так сказал, как будто решился на что-то. А Петя это уловил, и его хулиганская, но забитая натура внутренне вся выпятилась. И самооценка у него мигом взлетела до самой верхней отметки. Николай вёл его за руку, смотрел на него как-то вскользь и как будто сам стеснялся. Потом Петя сидел на кожаном диване, а Николай заваривал чай и искал в верхнем шкафу печенья. Пете надоело сидеть, и он подошёл к Николаю и тоже стал искать в шкафу. Нашлось разноцветное безе и мармелад в виде долек апельсина.       – У тебя ведь здесь тоже штаб, да?       – Э. Да.       – То есть можно делать что угодно?       Николай улыбнулся и сказал, что да, разумеется. И посмотрел на Петю очень выжидающе. Петя никак не мог придумать, что бы такое сделать. Тогда он залез на стол и начал болтать ногами. Но это было не то.       – Ладно, я потом что-нибудь сделаю, – и он вернулся на диван к Николаю.       – А в этой школе тяжело учиться?       – Да нет.       Пауза.       – А в твоей школе?       – Да всё хорошо. Только у нас русичка (здесь нецензурно), она проверяет форму, а у меня (тут он указал на розовую чёлку), а это не по форме, и она потом говорит классной, а классная пишет отцу, а он на меня орёт, а я ору в ответ, потому что… потому что, а он орёт, что я истеричка, а я – что он тоже, он правда истерит, чуть что, сразу всё на меня, и потом про мать, что если бы она узнала. А как выпьет, так оказывается, что она сторчалась, и у меня такая же наследственность. А я говорю, что сопьюсь, потому что у меня наследственность.       Глаза Николая стали очень круглыми и наконец-то совершенно здесь.       – Аа… Прости, что я тебе сказал, я не буду больше. Меня занесло.       – Нет, ты продолжай. Мне очень интересно, – теперь Николай смотрел ему в глаза. Петю понесло дальше. Николай слушал заинтересованно, замерев.       Начало темнеть. Петя очнулся и обнаружил лицо Николая очень близко к своему.       За окном летело что-то похожее на первый снег. Тикали часы. В квартире Николая пахло понтовым одеколоном – и чем-то, что стухло в холодильнике. На столе лежали толстые книги, которые Петя совсем не заметил, а Николай, между тем, пытался их читать. Безуспешно.       – А я хочу повеситься, – сказал Николай. Вроде как: мы же с тобой делимся жизненными трудностями, вот у тебя отец, классная, форма, запястья. А я вот хочу повеситься.       Петя отшатнулся. Потом схватил Николая за плечи, очень неудобно и неловко.       – Ты… Тебе-то зачем?       Николай обнял Петю, и Петя оказался почти у него на коленях. И притянул плед из угла на Петю. Петя уткнулся головой ему в плечо и не мог поверить ни в то, что он у Николая в квартире и с ним обнимается и разговаривает, ни в то, что Николай хочет повеситься. Николай разжал объятия, Петя тоже отпустил его. Луч из окна пролетел по кухне и блеснул на посуде и кожаном диване. Они посидели ещё немного. Пете стал писать отец. Надо было уходить.       – Я на самом деле не хочу повеситься, – сказал Николай, включая свет в комнате. – Всё в порядке.       Петя ночевал у Николая. Он валялся звездой на кровати, а Николай вытянулся, как будто ему скомандовали «смирно». Петя засыпал, уткнувшись носом в бок Николая. Пете снились бредовые фантастические сны, Николаю не снилось ничего. Николай обнимал Петю одной рукой. Они оба знали, что всё будет хорошо. Книги лежали на кухонном столе, а они – в спальне, и ещё была гостиная.       Шатов и Кириллов вырезали ангелочков и развешивали их по стенам штаба. Это была агитационная работа. Шатов стирал пыль с пианино, Кириллов поливал цветы, алоэ и папоротники на шкафах. Потом они играли в четыре руки, но потом выяснилось, что ноты тётушки Кириллова были перепутаны, и один из них играл половину свадебного марша, а другой – половину похоронного. Потом они открыли журнал и в четыре руки вычеркнули из членов партии Николая Ставрогина и Петра Верховенского.