И летит... И летит письмо

И если есть те, кто приходят к тебе

Найдутся и те, кто придет за тобой

Также скованные одной цепью,

Связанные одной целью

Nautilus Pompilius

      Сначала быстро и экстренно, без особых диалогов с извозчиками, проехали Петербург. Уже там, по давно (на всякий случай) заведённым связям, получилось обзавестись загранпаспортом на иное имя и точно таким же документом, только уже обычным. На особые нужды и так называемый «черный день» денег Пётр Степанович откладывал не так уж и много, но достаточно для того, чтобы обеспечить себе месяц проживания в Швейцарии со всеми удобствами, в том числе и посещением «особой значимости» мероприятий. Выезд из страны прошёл легко. Проверяющие — люди недалёкие, как по приказу императора уже привыкли к бегущим из России прямиком «в свою Европу» смутьянам и революционерам. Билет в один конец, поиск средств, поддержка европейских гаденьких идеологов и управления русскими пятёрками из-под иностранного бугра. Так и звучал пошаговый план Верховенского. Он начал штудировать, а затем и записывать свой ход мысли в одной корчме, на последних станциях, совсем близко к пункту назначения. Гордость и амбиции переполнили всё его существо, Пётр Степанович уже начинал мыслить подобно Чичикову, вот только никакого дальнейшего «чистилища» по ходу данной истории и быть не могло, да и мертвые души числились теперь не только на бумаге, в этом и заключался подвох. «Как же неописуемо и гениально, когда выходец из провинции одной только харизмой промывает умы по всей стране. Идея пустила корни настолько глубоко, насколько это возможно при сегодняшнем развитии радикально левых позиций». Всё вышеперечисленное ярко и красочно описывалось в «заметках эмигранта», которые Верховенский периодически вёл от нечего делать. Впрочем, что это я повествую об одних лишь идеях, хотя сам бы охотно перешёл к действиям?

***

      Квартира нашлась быстро, разумеется, за круглую сумму. По приезде состоялся трёхдневный летаргический сон, довольно объяснимый на фоне резкой перемены часовых поясов и произошедшего полмесяца назад в Скворечниках. Однако такое, казалось бы, ожидаемое поведение организма вогнало Петра Верховенского если не в ярость, то как минимум в неопределённость и опустошение. Подобных приступов и отклонений у него никогда не было, а вот у Ставрогина… Ох, черт, этот безумец мог спать сутками и сверлить стену взглядом часами, параллельно изображая, что есть в его душе какая-то тяжелейшая внутренняя трагедия. На деле же Николай Всеволодович был пуст, лишь один до боли смешной подленький поступок испоганил ему личность. Право, ставрогинская жизнь и должна была закончиться самоубийством, так унизительно, так неподобающе идолу. А Пётр Верховенский не такой, он сам решил теперь выйти в «идолы», следовательно, таких оплошностей как повадки Ставрогина и быть не могло, слишком уж низко. Поэтому, чтобы не отставать от праздного ритма жизни и исполнения своих планов, пришлось быстро подключиться к первой попавшейся идеологической шайке, а затем обратиться уже к проверенным людям в попытке получить финансирование. Самым очевидным отличием Европы от Российской империи в плане оппозиции было четкое распределение на лагеря. Приведу пример: пока на родной земле слово «либерал» или «фурьерист» скорее считалось оскорблением, нежели конкретной и серьёзной позицией, в Европе всё было в точности да наоборот. Грубо говоря, здесь даже анархисты спокойно существовали бок о бок сумеренными консерваторами, без малейшего убеждения лишь в своей собственной правоте. Звучит заманчиво, вот только, больно любили иностранцы вешать ярлыки. На первой же встрече с давно знакомыми (ещё с прошлых лет) людьми, Верховенского окрестили «нечаевцем», мол, больно много соприкосновений между делом в Скворечниках и нечаевским процессом. В какой-то степени — это мнение было правдивым, но стоит понимать, что любой человек, вероятно, не будет в восторге, если ему немедленно ткнут пальцем в то, кем он на самом деле является. Одно собрание, два, три, от клейма «нечаевец» отмыться так и не получилось и вот уже силы и финансы Петра Степановича начинали угасать. Слышали треск, дорогой читатель? Так это и есть падение полномочий и нарушение своих же уставов. В один из самых печальных и обнадеживающих вечеров Верховенский снова облажался, снова пропустил через себя что-то очень неподобающее ему и одновременно очень подобающее Ставрогину: грёзы. Ему привиделась Россия. Эмигрантская боль берёт начало лишь тогда, когда отгремят все страхи, человек свыкнется с новым местом, непременно в этом месте разочаруется и наконец, пусть непроизвольно и подсознательно, но заскучает по Родине. И в таких снах всегда есть что-то до жжения тёплое, счастливое, искусственное, как будто сделанное назло. А вместе с тоской приходит одиночество, липкое, тягостное. И никакие красивые улицы уже не спасают, и никакие люди уже не выбивают из апатии. Собственные желания блекнут, идеи теряются. Однако многие эмигрирующие не принимают во внимание вышесказанного, напрасно думая, что обживутся себе преспокойно и никаких участей их не настигнет. А знаете, почему так происходит, любезный читатель? Сперва я́ задам вам вопрос. Насколько часто вы целуете собственную руку, сколько раз в неделю её благодарите и говорите о любви? Уверен, ответите, мол, причём здесь рука и зачем её целовать? Но ведь если лишиться части тела, то тут же начнут мучить фантомные боли. Значится, что руку вы всё-таки любили? Подумайте на досуге. Вернёмся, пожалуй, к череде событий. Сон Петра Степановича содержал в себе несколько неприятных подробностей, которые я далее предоставлю в виде записок его же авторства с моими комментариями к ним разного рода.       «Сегодня снился сон, ужасный, отвратительный, но в тоже время знакомый. Это как recueil de nouvelles всех предыдущих кошмаров. Убийства и тирания в грёзах меня никогда не тревожили, да и не появлялись. Однако есть кое-что намного хуже, что может быстро вывести на всякие эмоции — папаша. Раз в три месяца стабильно снятся его руки, завязывающие шёлковый галстук на моей детской тонкой шее, почти полностью французские предложения, с мелкими вкраплениями русских просторечий, упоминания писем от генеральши, по совместительству «маменьки» Ставрогина. В этих снах отец гладил меня по голове своей неидеальной шершавой рукой, на которой вечно красовались мозоли от многочисленного использования пера, а затем, снова бормоча что-то себе под нос, (речь отца никогда отличалась особой ясностью и понятным слогом) доставал саквояж и неторопливо начинал складывать туда мои крохотные пожитки. До самогó отъезда из Берлина и вида ненадёжности почтового вагона сюжет не доходил, либо действие резко обрывалось, либо я просыпался. На этот раз продолжение было, но не вышеупомянутое, другое. Ещё один кусок, воспоминание, мысль, при которой даже засыпать стыдно, которая мешает и хочется её немедленно прихлопнуть. Игры с оружием, первая поездка в Европу, может быть и новые знакомства, но я уже не помню, а ещё был Ставрогин. Ему двадцать два, я на год младше, сидели на чьей-то свободной квартире, свет приглушённый, как обычно попросили подать портвейна. По моему негласному правилу, перед таким человеком как Николай Всеволодович всегда нужно было быть как минимум начеку, а как максимум вооружённым. Подобных принципов придерживалось (и придерживается до сих пор) все общество бунтовщиков. Заходя в помещение, неиронично вспоминаешь, что у каждого второго при себе револьвер. И вышеупомянутый раз не был исключением, оружие расположилось на месте. Глаза Ставрогина в тот вечер сверкали с каким-то странным помешанным настроением. Сначала были беседы и назначение планов (выдался тот случай, когда планы назначались без намерений их выполнить), потом странные давящие вопросы, которые обычно начинались со смеха, а заканчивались самым серьёзным тоном по типу: «Пётр Степанович, как вы считаете, а о чём я сейчас изволил думать?» и далее по списку. Когда выпили водки, диалог стал ещё интереснее. Этот черт вытягивал по ходу разговора крайне каверзные и неудобные подробности, отказываясь при этом распинаться о себе. Долго объяснять не буду, скажу лишь, что последний вопрос был о том вооружен ли я. Оставаться на чеку уже не получалось, во всяком случае мой ум совершенно не понимал на что шёл (о чем позже сильно пожалел) и ответил уверенное «да». Ожидать стоило чего угодно, хоть убийства, хоть смеха, хоть молчания. Здесь две развилки, одна впечаталась в сон, другая существовала в действительности. Истинная версия — Николай Всеволодович спросил о продаже оружия, сделано это было явно ради злой шутки, дескать, я обменял свою единственную защиту на деньги (а деньги всем тогда были нужны). Ложная версия: меня застрелили, но так правдоподобно, что как наяву. Аккуратно, почти хирургически руки Ставрогина сжали мой подбородок, затем достали револьвер и поставили к виску, так ласково, как только могли. Маленькую холодную точку прочувствовал висок, колено задрожало, челюсть сжалась. Последней фразой Ставрогина стало: «И вы тоже». Затем щелчок и конец грёз».       Верховенский проснулся морально убитым, будто бы действительно с дырой в виске, которая сделала мысли менее сплоченными и ясными, поселила сомнения, заставила извилины неисправно работать. Эта мысль была записана в двенадцать часов по полудню. До запланированных на день «хлопот» оставалось предостаточно свободного времени. Однако вечер обещал быть интересным, ведь собирались у N (человека лет двадцати девяти, молодого, не иначе, как образованного, получавшего доход за публикации своих графоманских статей). Предоставили возможность, предоставили шанс, а значит и отличное расположение духа на пару часов. Казалось бы, уже стоило начать предвкушать собрание, однако что-то в Петре за ночь переменилось. Что-то такое, что сначала опустошило его, а затем переполнило агрессией, захотелось срочно почувствовать собственное превосходство в чей-то ущерб, но об этом стоит говорить ближе к описанию дальнейших событий.

***

      N был хорош собой. Темноглазый немец с утонченными и как бы возвышенными чертами лица, но только не мягкими и невинными, в одном его взгляде читалась и гордость, и пустота. Ещё, этот человек (из собрания в собрание) имел привычку, раздражающую и провокационную. Она заключалась в вечном желании влезть в разговор. К примеру, начнёт кто-то дискуссию, выскажет грамотно свою позицию, не получив при этом особо буйных оваций, а N тут же эту речь либо дополнит сущей и очевидной мелочью, либо вовсе перескажет позицию предыдущего, но своими словами. И представьте себе, получит намного больше отдачи, понимания и разных мнений. Такое поведение до боли и звона в ушах раздражало. А ведь эти «передразнивания» не обошли стороной и Петра Степановича. Дошло даже до того, что случилась перепалка. Простая пощёчина, которая ярко засияла на фоне умственного унижения.

***

      Сумерки. Все приглашённые уже как полчаса сидели и слушали «темы на повестке дня». Ничего особенного не звучало, лишь мигрени в виде поисков смысла бытия, нужда расширения прав студентов, детей, женщин, да кого угодно. Ей богу, как в России. N не то чтобы выбирал, о чём говорить, он говорил обо всём и со всеми, поддерживал до тошноты сердечно каждый диалог, только изредка помалкивал. Наверное, одной из причин отвращения к незнакомому человеку является его схожесть с собственной личностью, которую мы не замечаем. В этот раз Верховенского и настигла такая инородная ненависть. Инородная только потому, что до сего времени это чувство преследовало его лишь на почве различий между людьми, но никак не сходств. Казалось, даже жалких тридцати минут хватило на то, чтобы яростно возненавидеть сладкую манеру речи, натянутую улыбку и пустые глаза, которыми обладал N. Всё в нём будто бы раздражало и рвало нервы. И только лишь потому, что вышеперечисленными приёмами нередко пользовался и сам Верховенский младший. Балабольня продолжалась и продолжалась без малейшего намёка на затишье, всё это срочно нужно было остановить. Пётр неспешно начал заводить разговор в другое русло:       — Meine Herren, hören Sie, wir sitzen ziemlich gut da, aber es ist van der Zeit, ein ernsteres Gespräch zu beginnen.       Всё потихоньку затихло, студенты, молодые люди, женщины, одним словом каждый повернулся и отдал своё внимание Верховенскому. N по своей назойливой привычке поддержал вышесказанное:       — Worüber sollten wir jetzt reden? Пётр Степанович помялся и задумался о том каким бы словом можно было описать весь его план.       — Flugblätter…       — Welche Art und wofür werden sie benötigt? — тут же подхватил N.       — ich fange klein an. im Moment möchte ich einen Drucker finden, der Proklamationen bestimmter Inhalte drucken kann, und Leute, die dieselben Proklamationen an die nächsten Punkte Europas und möglicherweise darüber hinaus senden können, wenn möglich.       Все люди вокруг слушали внимательно, за исключением нетерпеливого собеседника с назойливыми фразами:       — Pierre, mein Freund, ich werde Sie bitten, nicht in Rätseln zu sprechen, sondern ihren genauen Inhalt anzugeben.       — Danke, aber Sie haben es eilig, geben Sie mir eine Minute und ich werde es erklären. Mein individuelles Ziel ist es, die Illusion von Anarchie in die Massen zu bringen, indem ich den Prozess der Rebellion von anderen Territorien aus kontrolliere. Dementsprechend wird der Inhalt ein Aufruf zur Revolte sein.       N прождал пару секунд после окончания высказывания со своей привычно натянутой улыбкой, а затем совершенно по-новому усмехнулся, словно какая-то внешняя оболочка на нём треснула, и вылез наружу идеолог-радикал.       — Um ehrlich zu sein, hast du eine sehr dumme Idee.             Верховенский, ещё не успевший осознать своего смятения, машинально произнес:       — Warum?       — Eine Macht zu stürzen, indem Sie ihren Platz einnimmt, wenn auch heimlich und nicht öffentlich, hoffen Sie wirklich auf eine Änderung des Staates? Nicht zum Lachen! Lassen Sie wenigstens ein Bauer die Macht wechseln, aber die Tatsache der Monarchie wird das nicht ändern. Ich interessiere mich nicht für diesen Gedankengang. Deshalb ist alles, was Sie gesagt haben, dumm.       Ответ был достойным, грамотным, придраться было не к чему. Однако позиция N, по скромному мнению Петра, оказалась настолько примитивной, что даже смешной.       — Ach, Sie sind also nur ein Fourier?       — Ich schlage vor, das Gespräch nicht fortzusetzen, okay? Meine Herren, wie sehen Sie aus, wenn Sie rauchen? — N мигом перевёл тему и обратился в зал, который в свою очередь активно зашумел, захихикал и зашептался.       Так называемый «перекур-rauchpause» действительно состоялся, зал опустел, в нём остались только некурящие и триумфально недоумевающий Верховенский. С одной стороны, произошедшее имело победоносный характер, ведь собеседник был аккуратно морально унижен, потому что сам отказался продолжать дискуссию. Но с другой стороны… Оглашённая идея потеряла свою минуту славы, а также не была услышана и понята должным образом. За такое, как правило, мстят.       Хватило ещё часа, чтобы гости начали расходиться, кто-то молниеносно быстро покидал квартиру, кто-то пытался тянуть время. Когда начали уходить самые последние и самые упорные знакомые хозяина дома, Пётр Степанович уже был наготове. Самый последний их диалог с N прозвучал в прихожей. Оба, казалось бы, уже всё сказали, однако прощание не шло.       — Auf Wiedersehen, Pierre!       — Auf Wiedersehen.       — Warum hast du heute nicht mit uns geraucht?       — Haben Sie sich gefragt, warum?       – Ja.       — Haben Sie jemals daran gedacht, dass es in unserem System der Schmeichelei und der Lüge nur ideologischen Menschen erlaubt ist, sich zu schmeicheln, und zwar notwendigerweise zu irgendeinem Zweck? Warum also erlauben Sie sich, ohne eine Idee oder einen Gedanken zu haben, dieses Verhalten und vereiteln meine Pläne? Sie sind leer, das ist alles. Danke für den Abend.       За выговором последовала пощёчина, колющая и постыдная. Вскоре все связи с N были оборваны, а слухи соответственно распущены. Далее Верховенскому предстояло решить ещё одну задачу, задачу освоения новых коллективов. Про старых знакомых со студенчества суждено было позабыть совсем.

***

      После случившегося ещё полгода Пётр Степанович пребывал в меланхолии, как в детском кошмаре. Спросите, чего он так долго, дорогой читатель? А знакомо ли вам чувство, когда всё только-только, ещё неокрепшим образом, но начинает налаживаться? — Вот, вот он ответ на ваш вопрос! За такими маленькими успехами обычно кроются самые большие провалы. И так, подобно нестабильному сердцебиению со всеми замираниями и колебаниями, Верховенский скитался по Швейцарии. Пока окончательно не выдохся исновыми амбициями не вернулся на Родину, в надежде, что с людьми сложится полегче, а может и вовсе, как в прошлый раз. Но приехал он в другую Россию. Не подумайте, никаких глобальных внутренних или внешних изменений там быть не могло. Это всё заслуга душевного переворота. Окружающий мир, родные петербургские улицы стали непременно противны Верховенскому. Ощущение было, будто бы он вернулся в страну себе неподвластную, в страну нищую, страдающую так страстно, будто бы горе в ней было мерой благополучия. На такие мысли наталкивало множество причин, но все они ограничивались исключительно головными переживаниями и личными ощущениями. На деле же самая последняя неделя истории Петра Степановича, которую я сейчас так старательно опишу, состояла из всепоглощающей рутины. Прогулки по Василевскому острову недалеко от своей новой съемной квартиры, почти без стеснения и страха попасться на глаза «не тем людям», стали ежедневным досугом. Верховенский энергически мог ходить около пяти часов за один раз, находясь при этом в туманной задумчивости. Он непременно представлял то, как напишет письмо, единственное послание, которое хотелось оставить, ведь иных подходящих слов в голову так и не пришло. Минула неделя с приезда обратно в Петербург, был вторник, уже смеркалось. Из-за быстро меняющейся погоды и частых перепадов настроения в висках ежеминутно гремели болевые колокола и ужасный скрип. Всё это опускалось и сводилось к какому-то особому страдальческому вдохновению, какое бывает только у помешанных. В очередной раз Пётр Степанович вернулся с прогулки, и, будто опасаясь вот-вот что-то потерять, упустить, может быть на том же месте умереть, начал писать весть, адресованную прямиком в Скворечники. Её содержание было следующим:       «В. П. Ставрогиной       К этому письму подпишу адресата, но отправителя оставлено не будет. Скажу одно: то, где сейчас находится ваш сын — самое правильное место и самый верный исход. Всё — правда. И каждый из «наших» должен этого ждать. Это всё очень старая участь, проверенная и далёкими, и близкими людьми, и мной в том числе. Наигрался, больше не могу. Да, Варвара Петровна, вы про все смерти, что слышите — всё правда, всё заслуженно и со мной так же случится. О, как же трудно было мне принять полгода назад факт, что матери пьяны, что дети пьяны, что церкви разрушаются не по моей прихоти, не по моей воле, а от чего-то человеческого и страшного. Анархия будет внутри государства всеусловно, не зависимо от главы, стоит только оглянуться. Всё разрушимо и без нас, а мы рухнем осознанно и самостоятельно, только чуть позже. Ваш сын не дьявол, просто тоже когда-то наигрался.       От неизвестного свидетеля»       Перед сном он страстно крестил подушку, подобно маленькому мальчишке, тому самому, обремененному ответственностью за свою и чужую жизнь слишком рано. Сделано это было далеко не из любви к Богу, только лишь от простого человеческого страха последствий. И может быть, завтра мой герой проснётся новым, может быть, завтра в Скворечниках пойдут слухи о втором пришествии, может быть, завтра появится новая фигура, в далёком прошлом совершившая злодеяния, которые впоследствии дадут ей новоставрогинское клеймо. И летит… И летит письмо.