Shadows Of The Possessed

Свечи

Life's too short to be dancing with the Devil

Life's too short to be dancing with the Devil

You best sleep with a blanket and a shovel

'Cause life's too short to be dancing with the Devil

Set It Off

      Был восхитительный вечер. Настолько восхитительный, что испортить его не могло просто ничто. Ни неровности дороги, ни лень лошадей и извозчика.       На светлом небе медленно плыли мелкие ватные облачка. Солнце, вроде, пока и не думающие заходить, светило просто великолепно, выгодно окрашивая в ярчайшие, тёплые тона не только уже пожелтевшие клёны, траву и проржавелые крыши домов горожан, но и, частично, внутренность коляски: кожаные сиденья, раздвинутые шторки, лениво витающую в тёплом воздухе пыль, ткань небесно-голубого платья самой Лизы, нежные оборки-облачка, и светящиеся, как само солнце, пряди золотистых вьющихся волос, собранных в замысловатую причёску.       Колёса равномерно поскрипывали по камням дороги, раздавались редкие оклики извозчика: «Эй, любезные! Н-но!». На лицо Тушиной ещё давно легко наскочила мягкая добрая улыбка, и до сих пор не желала оттуда слезать. В предвкушении праздника и бала в голове была приятная пустота, на какую мысль ни посмотри – все были, как на подбор, лучистые и мягкие.       Неожиданно колёса скрипнули в последний раз и коляска, дёрнувшись напоследок, остановилась. Извозчик, расторопно соскочив с козлов, распахнул дверцы и помог даме спуститься с подножки, на что она ласково улыбнулась и подала ему сумму, несколько превышавшую плату за проезд.       Лизавета подошла к калитке, и несколько раз постучала в неё. Ждать долго не пришлось. Дверь тут же распахнулась, и из неё выглянул дворовой Прохор: «Заходите, барыня, заходите. Бал ещё не начался, но скоро будет. Хозяева уже готовы».       Он проводил Лизу до самого поместья, учтиво пропустив внутрь, сняв с неё и унёсши плащ.       В зале не были зажжены свечи, так как было ещё светло, но было уже довольно много народу. Многие собирались в кучки и обсуждали каждодневные дела, улыбаясь и шутя, повсюду уже раздавался звонкий смех дам.       В уголке, у пианино, уже готовился играть приглашённый на празднество тапёр, налаживая ноты. В зале царила всеобщая атмосфера праздника и веселья. Были приглашены почти всё общество города: от губернаторской семьи фон Лембке до даже капитана Лебядкина.       Только ни Верховенского, ни Ставрогина пока видно не было. Верховенский-то ладно, и без его хитрой мины здесь было хорошо, но Ставрогин… Тушина знала, что он просто обязан быть на балу, и старательно выискивала в толпе его хорошо сложенную, высокую фигуру.       Но тот, кого Лиза увидеть не то что желала, но даже мечтала, в этой пёстрой разноликой толпе появляться не хотел.       Его силуэт всегда был для Лизы загадкой, мистической, неприступной, но от того ещё более привлекательной. Он имел просто идеальную внешность, какую-то демоническую привлекательность, казалось, он знает, что-то знает, чего знать никому другому не дано…       Вдруг кто-то тронул Лизу за плечо, резко вырывая из захватывающего водоворота мыслей о Николае. Она, вздрогнув, развернулась, и перед ней предстало довольное и улыбающееся лицо Воронец, её давней знакомой:       – Лизонька, милая, что же ты в уголочке стоишь, невесела? Может, лучше побеседуешь с нами? Ах, представляешь, говорят, сестра Лебядкина… – но девушка не успела договорить, как вдруг на небольшой подиум вышла, освещаемая зажжёнными свечами, Варвара Петровна Ставрогина. Все сразу приковали внимание к хозяйке Скворечников.       Она была в чудесном туалете по петербургской моде, одетая со вкусом, её платье переливалось золотым шитьём, а на лице было выражение крайней радости и участия ко всем лицам, находящимся в зале. Давно уже она не была в таком свежем виде и хорошем расположении духа. Ставрогина улыбнулась и начала:       – Дамы и господа! Все, приглашённые на этот чудесный вечер! Я надеюсь, все здесь присутствующие имеют представление, зачем же мы все здесь собрались? В любом случае, спешу объявить о великолепном событии, – тут Варвара Петровна, схватив за руку до этого витающего в облаках Степана Трофимовича, быстро привлекла его на импровизированную сцену. – Наш дорогой Степан Трофимович отмечает свой очередной день рождения, на этот раз юбилей! Так поздравим же нашего юбиляра!!!       Тут вся публика разразилась криками, овациями Варваре Петровне и поздравлениями в адрес Степана Трофимовича. Он смущённо благодарил всех поздравляющих. Его тут же кинулись обнимать, дарить что-нибудь, говорить комплименты, снова и снова поздравлять. Вскоре он уже совсем ошалел от всего этого счастья, все его руки были заняты подарками, а на поздравления, не устававшие сыпаться со всех сторон, он отвечал уже невпопад. На выручку пришла та же Варвара Петровна. Она вновь привлекла внимание сборища:       – Предлагаю всем сейчас посмотреть на великолепный закат! Сегодня прекрасные тона на небе, и всё это отлично видно с нашей веранды!       Дамы, взглянув в окна, восторженно воскликнули в один голос, и повлекли за собой своих кавалеров, подруг, знакомых, всех, кто только попал под руку, на веранду, поглядеть на закат.       Степан Трофимович, наконец, освобождённый от такого пристального общего внимания, пошёл к себе в комнаты положить все подарки и затем присоединился к остальным.       Все, кто только уместился на веранде, глядели во все глаза, переговариваясь и шушукаясь. Кто-то из толпы выкрикнул: «Ах! Какой чудесный!».       Закат и вправду был чудесный – солнце, яркое, красно-оранжевое, одаривало землю последними своими лучами, разливая повсюду неземные краски розово-жёлтых тонов. Под ним становилось розовым всё: от верхушек садовых деревьев до птиц, караванами пролетавших где-то в воздушной глубине. На востоке небо было уже сине-фиолетовым: надвигался вечер. В глубинах оврагов уже разливалась тьма, ещё призрачная, некрепкая, но… Уже ощутимая.

***

      За всей этой суматохой Тушина совсем как-то потерялась. Её в толпе немного зажали, не увидев, некий низенький чиновник наступил ей на ногу, потом, конечно, он долго извинялся, протирая лысину платочком и не отставая, пока Лиза несколько раз вымученно не улыбнулась и не сказала, что всё хорошо, и ей не больно, и он не повредил её туфелек…       Всё-таки восхитительный вечер начал портиться.       Волнения добавляло то, что Тушина никак не могла разглядеть в толпе Ставрогина. Либо это просто случайность (как она себя уверяла), либо он не пришел, пока! Но скоро будет, либо, может, он от неё скрывается?..       Когда солнце окончательно село, Ставрогина пригласила гостей обратно в зал, и объявила, что начинаются танцы. Приглашённый тапёр начал играть что-то танцевальное, весёлое и очень затягивающее, но Лиза не могла окончательно подавить своё волнение. Пары кружились по залу, хохоча, мелькали кружева, оборки, фалды сюртуков, всеобщее веселье не утихало, а лишь набирало обороты. В уголке группка господ пила и смеялась дребезжащими голосами над какими-то шутками, кто-то ушёл играть в карты…       Вскоре какой-то франт заметил, что Тушина хорошо поёт, и неплохо бы её попросить показать свой талант, и уже через минуту ползала умоляло Лизу спеть, как это часто бывает. Но как её не упрашивали, она отказалась, объяснившись плохим самочувствием.       Становилось всё тошнее и тошнее. Тревога, изъедавшая её червём уже давно, всё не уходила. Предчувствие чего-то плохого роилось в голове, не отпуская.

***

      Лизавета в очередной раз томно обмахнулась разноцветным веером. В зале слишком душно и жарко. За эти несколько минут скуки и глупых предложений потанцевать от самых разных кавалеров на улице успело стать достаточно темно, хотя небо пока было ещё светло, и зажгли свечи.       Вдруг Лиза заметила, что в зал сквозь одну из дверей скользнула тень… Сначала в её голове промелькнула мысль о ком-то страшном, но уже через мгновение она узнала в тут же спрятавшейся в толпу фигуре Ставрогина.       Она, обрадовавшись, чуть ли не бегом поспешила в ту часть зала, где скрылся силуэт Николая, расталкивая всех подряд, чуть не падая и извиняясь.       Вскоре она толкнулась кому-то прямо в грудь, уткнувшись в идеально выглаженный тёмно-синий галстук.       – Простите, я вас…       Взглянув в лицо молодому человеку, на которого случайно налетела, она узнала того, кого искала весь вечер – Николая Ставрогина. Он посмотрел на неё с неким странным огоньком ненависти в глубине потемневших зрачков, но тут же его взгляд принял обычное состояние приятной улыбчивости, с которой он почти всегда на неё смотрел.       – Лизавета Николаевна! Какая приятная встреча! Вы сегодня как никогда прекрасны.       Она, тут же зардевшись и опустив взгляд, ответила:       – Да, встретить Вас здесь совсем неожиданно… – тут же поняв, что сморозила глупость – как же Николай может не прийти на бал собственной матери?Она смутилась ещё больше. – Рада Вас видеть.       Её сердце ужасно билось, с каждым ударом всё сильнее и быстрее, скача, не вмещаясь уже в грудную клетку и норовя расколотить рёбра ко всем чертям. Кровь приливала к щекам, горяча всё тело до болезненного жара. Он, он… Это он. Николай Ставрогин.       У Лизы ещё с утра сидело в голове, на самых подкорках сознания, предчувствие, что что-то будет. Ставрогин, таинственный, неизмеримый в своей силе и сложности, наконец покажет ей ту свою сторону, о которой она никогда и даже не подозревала. И она, наконец, его нашла на этом ужасном празднике, она справилась, и это произойдёт сейчас, сейчас…       – Как Ваше здоровье, Лизавета Николаевна? Как дела Ваши? – вырвал её из оцепенения Ставрогин.       – Ах, да, всё прекрасно! Даже голова уже почти не болит, хотя здесь очень душно…       – Не хотите ли потанцевать? Сейчас как раз прелестная мелодия, – он чуть поклонился и предложил ей руку.       – Я совсем не против!       Лиза тут же подала ему свою изящную, нежную ручку. Николай, чуть ухмыльнувшись, поднёс её к губам и тут же завлёк Лизу в танец.       Он кружил её по всему залу, в водовороте оборок закручивая всё дальше и дальше. Её голова начинала чуть-чуть кружиться, по мере танца всё сильнее. Сознание куда-то уплывало, в страну искрящийся музыки, блестящих платьев и, конечно, взора Ставрогина, прикованного к её глазам.       Он смотрел на неё сверху вниз с каким-то мягким вожделением, завлекая в глубину своей ауры, привлекательной, демонической, всепозволяющей. Во внешне светлых голубых глазах кое-где темнели воронки неясных, но таких завлекающих мыслей и желаний.       Николай кружил Лизавету по залу, обхватывая, обволакивая её нежно, легко, но крепко. Девушка, полностью погружённая в такой мимолётный, но вместе с тем несказанно глубокий и утягивающий в себя миг танца, позабыла всё: недавнее смущение, сомнение, подозрения… Существовала только она и Ставрогин.       Он, вроде случайно, увёл из освещённой части зала в какой-то полузакуток, тонущий в серой тьме. Они стояли там, не размыкая рук и глядя друг другу в глаза.       Они были… Боже, глаза Николая светились ярко-голубым, заостряя тьму. Они пылали каким-то совершенно адским огнём вожделения. Лиза чуть напряглась, но тут же вновь впала в тот некий гипноз плавления. Она, даже не отдавая себе отчёта, тихо прошептала:       – Николай… Вы всегда будете только со мной?..       – Нет. И никогда не был, –прозвучал резкий ответ.       Тушина вскрикнула и, будто отскакивая от сладкого миража, отдёрнула руки. Дым видения рассеялся, и перед девушкой предстал тот Ставрогин, которого она никогда не могла разглядеть за прелестной маской.       Его глаза, несмотря на сказанные слова, только сильнее наполнялись теми тёмными вихрями, что могли затащить неосторожного куда чёрт пожелает.       – Вы мерзавец! Бесчувственный!!! – вскричала бедная девушка.       – И что с того? Да, я мерзавец, и всегда был им. И Вы удивлены, дорогая? – голос Ставрогина стал не приятным и низким, как обычно, а высоким и гадостным, будто во рту у него слова испускает не язык, а склизкая змея.       Его глаза становились страннее и страннее. Голубой свет его привлекательных радужек вдруг сменился на какой-то оранжевый, жутко и неестественно выделяющийся в темноте. Зрачки как-то уменьшились и вытянулись. По лицу начала расползаться улыбка. Не из тех, ангельски прекрасных, чарующих, которыми Ставрогин часто одаривал её во время их свиданий. Нет, эта улыбка скорее походила на оскал, совершенно неестественно расползающийся всё шире и шире, сверкая заострёнными зубами.       Когда же он потянулся к ней кажущимися в темноте когтистыми пальцами, Лиза от какого-то животного ужаса, сковавшего всё её тело в оцепенении, высоко вскрикнула в слепой надежде, что из светящего в дверь зала кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь, придёт, и этот кошмар закончится… Ставрогин, выглядевший будто уже не он, улыбнулся и быстро произнёс: «Дура». Тут его глаза закрылись, и он, покачнувшись, вдруг медленно осел на пол.       Лиза, ещё больше испугавшись, прижалась к стене, закрыв глаза и переводя дыхание. Боже, боже мой… Что это было… Вскинув руку, девушка осенила себя крёстным знамением и стала тихо шептать молитву.       Через некоторое время она, взяв над собой контроль, наконец приблизилась к телу, лежащему перед ней в какой-то перекорёженной, нечеловеческой позе. Ставрогин… Это же до сих пор он? Чего бояться? Тушина несмело прикоснулась к плечу. Но никакой реакции не последовало. Девушка принялась трясти мужчину за плечи, звать его в лицо – но нет.       – Что с ним?..       Безответность всё больше пугала. Лизу пронзила догадка. Да он в обмороке! Быстрее доктора!

***

      Доктор еле протолкнулся через толпу охающих и ахающих. Прослушав Николая, он авторитетно заявил: «Ничего серьёзного. Простой обморок. Неудивительно, здесь очень душно». Местный эскулап с совершенно спокойным видом раскрыл свой небольшой чемоданчик и выудил из него длинными пальцами баночку с нашатырным спиртом. Нанеся пару капель на кусочек ваты, седовласый доктор поднёс её к лицу Ставрогина, больше похожего на маску и сохранявшего на себе выражение полного отсутствия.       Николай медленно, щурясь, раскрыл глаза. Поднеся руку к лицу, он смахнул упавшую на него прядь. Опираясь на ту же руку, приподнялся. Доктор учтиво спросил: «Вам лучше?»       – Гораздо. Спасибо, – произнёс Ставрогин так, как будто некоторое время назад не упал в обморок по непонятной причине. – Но, боюсь, мне станет хуже, если я останусь здесь. Пожалуй, лучше я удалюсь в комнаты.       – Совершенно верное решение! – одобрил доктор.       Под удивлённые охи, возгласы и шепотки толпы мужчина двинулся в сторону лестницы, прихватив с собой свечу.       – Может, Вам помочь?       – Что случилось? Наверно…       – Ах, кошмар!       Шепотки наполняли зал.

***

      Ставрогин шёл по тёмной, поскрипывающей лестнице, слабо освещённый подрагивающей свечой. Её недостоверный свет порождал толпы теней на стенах. Они, благодаря колебанию тонкого пламени, танцевали, дёргались, кружились вокруг Николая в безумной пляске, сверкали глазами, бесновались, лишь изредка путаясь в налёте паутины. Но сам Николай никакого внимания на тени не обращал. Их шепотки вовсе его не волновали. Разве это страшно? Он шёл в кабинет, и всё.       Его лицо казалось маской, ничего не выражающей. В неверном свете оно выглядело фарфоровым.       Преодолев последнюю ступеньку и пройдя по такому же тёмному коридору, Николай свернул в свой кабинет, всегда пребывавший закрытым на все обороты ключа. С невозмутимым видом он зашёл внутрь и закрыл кабинет так же тщательно, как и раньше тот был заперт.       Последний раз повернув ключ в замке, Николай подошёл к своему столу, поставил свечу в подсвечник и устало опустился в кресло. Чуть простонав, Ставрогин закрыл глаза. Перед ними тут же поплыли цветные круги.       Тени на стенах ничуть не успокоились. Они метались друг вокруг друга, крутясь, пока в конце концов не сплелись в одну, отбрасываемую телом мужчины. Шепотки теней становились всё более неразборчивыми, сливаясь в единый гул.       В уголках пустынного кабинета сгущалась тьма. Он казался огромным, тонущим в этом непроглядном нечто. Выделялся, освещённый нестойким пламенем свечки, только письменный стол, заваленный коробками с коллекциями бабочек и разными препаратами, кресло, в котором неподвижно сидел хозяин кабинета, и участок стены, на который легла его тень. Всё остальное не существовало, провалившись в тьму.

***

      Через несколько мгновений тень, отбрасываемая недвижным Ставрогиным, вздрогнула, чуть уменьшившись. Хозяин её, конечно, этого не видел, глаза его всё ещё были прикрыты. Но тень, совершенно не обращая на него внимания, решила совершенно по-иному. Там, где у неё должно располагаться лицо, внезапно зажглись два огонька, искры, отбрасываемые свечой. Равномерный гул поутих, как бы случайно сформировавшись в слова:       – Ставрогин… Ты же не забыл о нашем договоре?       Ставрогин лишь поморщился, не реагируя. И так достать успеет.       Тень, окончательно сформировавшись и приняв вид человека, скользнула на зеркало.       – Николай, дорогой мой, – прошептало отражение, – неужели ты не хочешь осуществить задуманное? Ты сам это придумал… И сам же осуществишь. Не правда ли?       Ставрогин с усилием поднял ставшие свинцовыми веки и устало взглянул в сторону зеркала. Он уже знал, что там увидит.       Его, будто фарфоровое, лицо, тяжёлый взгляд, чуть сгорбленная поза медленно изменялись. Перед его взглядом представал некто совсем иной. Тонкое, изящное телосложение, которое при других обстоятельствах можно было посчитать хрупким, болезненным и даже симпатичным. Светлая рубашка, клетчатая жилетка. Светло-русые, чуть длинноватые волосы.       Казалось, будто вокруг головы сияет светлый нимб. Забавно… Особенно когда глаза, светящиеся в тьме неестественно оранжевым, лучились притворной любезностью и даже какой-то влюблённой восхищённостью, но на их дне… На их дне скрывалась бездна ада. Бесконечный голод вседозволенности. Безумие. Рот, растянутый в неестественно широкой улыбке, являл заострённые зубы в выражении противной, притворной покорности.       – Nicolas… Дорогой мой… Ангелочек… Ну зачем сдерживаться? – мурлыкало отражение. – Ты только держишь самого себя в клетке! Ну послушай! Кто, ну кто же желает тебе лучшего, больше любит тебя, чем я? – отражение вытянуло руку из зеркала, поглаживая Николая по плечу. – Я – это ты… Ты же хочешь… Хочешь власти… Я всё делаю только ради тебя… Ты знаешь это.       – Я не могу. Ты ни что иное, как просто фикция, видение. Pierre, да разве могу я такое допустить? – Николай хохотнул. – Разве…       – Что? – отражение напряглось.       – Верховенский, да Вы просто на такое не пойдёте.       – На всё пойду! Вы же знаете…       – Тогда всего одна ночь. И никаких потом кошмаров, ясно?!       – Да, да, конечно! Nicolas… Красавец… Мой вы красавец… Идеальный вы…       Ставрогин, не выдерживая причитаний Верховенского, отодвинул кресло и резко встал. «Pierre» чуть отшатнулся, но затем выплыл из зеркала, кружась в нетерпении сзади Николая. Тот открыл один из ящиков стола и стал быстро в нём рыться.       – Ну скорее, скорее же… Давайте… – нетерпеливо подгонял дух.       Николай же, вытащив из ящика почти всё его содержимое, наконец осторожно выудил оттуда небольшую склянку с некой жидкостью оранжевого цвета. Вещество внутри переливалось, с его красноватого дна поднимались мелкие пузырики. Сверху была лимонно-жёлтая плёнка. На стекле сверкали отблески свечи, но и само вещество издавало равномерный оранжевый свет, изменяя пространство.       – Казалось бы, выглядит так невинно… – пробормотал Ставрогин, крутя в пальцах сосуд. – Но знал бы кто, как может мельчайший глоток уничтожить весь свет, оставив внутри лишь ничтожную тьму. Как извратить человека, как выпить все его благие устремления…       Николай усмехнулся. Приложив усилие, вытащил крепкую пробку. Его тут же окружили облака ржавого дыма, мягко светящиеся в темноте. Свет свечки был более не нужен. Ставрогин стоял, окутанный оранжевым светом, и лишь глаза его слабо выделялись синим.       – Ну что же ты стоишь… – прошелестела тень сзади, сверкнув глазами. – Пей.       И будто в агонии, подчинившись приказу, Ставрогин поднял колбу, в последний раз на неё взглянул и, зажмурив глаза, быстро вылил содержимое в рот.       «Гадость ужасная…» – пронеслось в его голове, пока он падал навзничь на ковёр. Его внутренности ужасно скрутило, казалось, он выпил серной кислоты. Каждая клеточка тела сигнализировала о своём полном разрыве. Ставрогин заходился в жутком кашле, в следующую секунду крутясь в агонии. Его тело изменялось, медленно, мучительно. Это было в прямом смысле страшнее часа рождения и часа смерти. Через несколько секунд мучений его сознание, наконец, растворилось в блаженном забытьи.

We Both Go Down Together

My dear, my dear, no you don’t have to cry

That ain’t a pretty legacy to leave behind

Stop and smell the roses while you’ve got the time

Pretty soon you’ll be pushing up daisies where the sun don’t shine

Black Gryph0n, Daisies

      Тело лежало, распростёртое, посреди кабинета. Было два часа ночи.       Мужчина резко открыл глаза. Поднял руки. Наконец сфокусировав взгляд на них, опустил обратно. Поддерживая тело, медленно привстал. Свеча догорала, но было достаточно светло, чтобы видеть.       Мужчина повернул голову к зеркалу. Что... Да, да, получилось! Он провёл руками по собственному лицу. Это он.       На него смотрели два оранжевых глаза в обрамлении светлых волос. В отражение смотрел теперь вовсе никакой не Ставрогин, а самый настоящий Пётр Верховенский. По его лицу поползла полусумасшедшая улыбка. Великолепно...       Пётр резко встал, полный жажды действия, но тут же свалился обратно. Тело до сих пор было ватное. Встав во второй раз, уже осторожно, он направился к шкафу чуть покачивающейся походкой, довольно напевая и посмеиваясь. Раскрыв дверцы и зарывшись в ставрогинские вещи, раскидывая их по всей комнате, он пытался найти свою одежду. Те шмотки, что были на нём, висели мешком и были слишком большими для низкого Пьера. Не то, тоже не то... А, вот оно! Наконец, клетчатый костюм-тройка, обувь и галстук нашлись. Остальное можно оставить то же. Пётр, сняв ставрогинскую одежду, нарядился в своё.       Уставившись в зеркало, начал поправлять галстук. Хм-м... Нет. Неидеально. Наконец расправившись с неугомонной деталью одежды, Пётр взял со стола расчёску и стал приводить в порядок волосы. Они должны лежать аккура-атно...       Обернувшись к стене, на которой преспокойно лежала его собственная, обыкновенная, ничего не выражающая тень, он, чуть с издёвкой, спросил: «И как Вам, Николя? Симпатичненько? Нравится?»       Но тень ничего не ответила, оставшись в том же положении, что и была. Это была положительно самая обыкновенная тень. Верховенский лишь хитро улыбнулся ей и продолжил разглядывать себя в зеркало и поправлять мельчайшие детали.       Удостоверившись в собственной неотразимости и ещё несколько минут покрутившись у зеркала, Пьер, наконец, решил показать свету свою наивеликолепнейшую персону. Но, как на зло, когда он вставил ключ в замочную скважину, тот в ней попросту застрял. Пётр несколько раз подёргал за ручку, в ярости делая это сильнее и сильнее. Выругавшись, он пнул дверь ногой, но это не дало никакого результата, кроме того, что великий укротитель дверей с позорным визгом запрыгал от боли на одной ноге, придерживая вторую. Раздался чуть приглушённый сдерживаемый смех.       – И вовсе не смешно! Мне больно, а Вы тут смеётесь! – укоризненно крикнул Пьер.       Дверь не хотела отпираться.       – А-а, так это же не тот ключ...

***

      Пётр, наконец расправившись с дверью, стал спускаться по лестнице, светя себе уже вконец оплывшими остатками некогда целой свечи. Вокруг него уже не вихрились тени, а одна-единственная, его собственная, преспокойно плыла с ним в одном темпе.       Несмотря на случившийся конфликт с дверью, Верховенский шёл с абсолютно победоносным видом. Она же в конце концов поддалась!!! Хоть и потребовались... Особые меры. На этой мысли революционер поморщился.       Когда Пьер зашёл в зал, праздник ещё продолжался. Танцы, конечно, уже кончились, но все и не думали расходиться. Разве это время – два часа ночи?! Да можно же хоть когда-нибудь побыть на балу до утра!       Новоприбывший, учтиво здороваясь со всеми знакомыми и иногда даже перекидываясь с кем-нибудь парочкой приятных слов, сразу же бодро зашагал к кружку господ революционеров. Они сидели в соседней комнате за столом и играли в карты, весело болтая и строя планы между собой. Лямшин как раз выигрывал, злорадно ухмыляясь и косясь на Виргинского, который при должной смекалке мог составить ему достойную конкуренцию.       Здесь были почти все члены пятёрки, за исключением Шигалёва, он просто не пришёл на праздник: Виргинский, Лямшин, Липутин, Толкаченко, и, конечно, пришёл Эркель. Куда же без него?       Верховенский подошёл к революционерам, тут же напряжённо затихшим и обратившим на него внимание.       – Здра-авствуйте, господа революционеры, – протянул он в обычной для его речи манере. – Конечно вы понимаете, что я пришёл не в карты играть тут с вами... Вы же помните ту комнату? Прямо по коридору, затем налево...       Единственный, кто был обрадован приходу Верховенского, Эркель тут же отрапортовал:       – Конечно, я всё помню! Даже если кто потеряется, проведу!       – Прекрасно, Эркель, прекрасно! Вот, значит, вы всех и поведёте! – улыбнулся Верховенский.       – Да, да, конечно! – заверил юноша.       Члены кружка начали подниматься с кресел, уже не в таком воодушевлённом настроении, как ранее.       – Ждите меня там. Буду где-то через полчаса.

***

      Пьер вышел от революционеров и направился в зал через узкий коридор. Войдя в основное помещение, он заметил неподалёку Юлию Михайловну фон Лембке, губернаторшу. С ней у Верховенского были достаточно хорошие отношения, и он направился именно к Юлии Михайловне.       Подойдя к ней и поздоровавшись, он начал небольшой приятный разговор, но вскоре перешёл на интересующую его тему:       – А не видели ли вы где-нибудь здесь Шатова? Может он не пришёл? Здоров ли? Не видно его что-то...       – А, Шатов, Шатов... – вспоминала фон Лембке. – Где-то его видела. Ах, да вот же он, вместе со своим извечным Кирилловым! Как прикованные друг к другу ходят, право... А вот такие дела...       Но, как ни странно, Верховенский не захотел выслушать монолог о чересчур крепкой дружбе Шатова с Кирилловым. Да не то, что не захотел выслушать – он уже ускользнул в сторону этого вышеупомянутого Шатова. Никогда, нет, никогда Юлия Михайловна не видела подобного неуважения от этого прелестного молодого человека. Странные дела... Но ей ничего другого не оставалось, как недовольно хмыкнуть и прищёлкнуть веером.       Пётр, наконец, добрался до Шатова. Он вместе с Кирилловым болтал о так любимых его другом мостах в стороне, сидя на креслах, улыбаясь и ни о чём не заботясь. Но беззаботность его вмиг рассеялась, стоило только Верховенскому подойти к ним. Тот начал:       – Ах, ну что за проклятье! – в притворной досаде разводил он руками. – К кому не подойду, все как ежи ощетиниваются, а я только поболтать... Повеселиться...       – Что тебе нужно на этот раз, Верховенский?! – вскричал, встав и перебив его, Шатов.       – Да вовсе ничего! Клянусь, ничего! Выпить вместе... – поднял, «сдаваясь», руки Пётр, и чуть отойдя. – Только вот с вами поболтать!       – Знаем мы, как вы «поболтать»! С вами держи ухо востро!       – Пойдёмте, Шатов, пойдёмте выпьем, что же вы тут сидите? Надо жизни радоваться, праздновать, а вы...       – Так выпить?       – Конечно, только за этим!       – Ладно уж, на этот раз, чёрт вас дери... Кириллов, останься здесь! Не хочу тебя впутывать... Останься, от этого Верховенского чего угодно можно ожидать.       – Ну да и ладненько! И правда ведь, останьтесь! – поддакнул Верховенский.       Бедному Кириллову не оставалось ничего другого, как бросить грустное «Счастливо» Шатову и остаться сидеть на том же кресле, смотря на уходящих. Вдруг его сердце будто сжали, и вогнали в него какую-то тупую иглу. Душа ухнула в какие-то тартарары. По непонятной причине стало жутко холодно, Алексею на миг показалось, что он не сдержится и вскрикнет от боли. Ужасно хотелось остановить Ивана, запретить ему идти куда бы то ни было с Верховенским. Оставить Шатова себе. Но вскоре иглу вытащили обратно, стало легче дышать. Но холод никуда не делся. Предчувствие колотило изнутри.

***

      После нескольких рюмок Шатова уже достаточно разморило, и он стал относиться к ситуации и к Верховенскому вообще как-то более благодушно. Ну пошли они выпить, ну и что? Ничего же тут нет сверхъестественного...       – Что ж, Верховенский, ты предпочитаешь: водку... Или шампанское? – уже не так внятно проговорил Шатов.       – Шампанское, конечно шампанское... – Верховенский, кажется, к спиртному даже и не притронулся. – Не думаете ли вы, дорогой друг, что жизнью надо наслаждаться? Ценить каждый день, проживать его как праздник... Ведь любой день может стать последним. Не правда ли?       – Да, да, сегодня как раз праздник... Не напомнишь ли, какой?       – Ах, день рожденья. Это не имеет значения. Стоит лучше улыбаться, видите, как я? – Пётр широко улыбнулся, показав ряд белых зубов. – Или вот: смотрите, вон в вазе стоит одинокая роза, да... А аромат у неё... Но представьте: такие, точно такие будут когда-нибудь расти и на вашей могиле... Или, быть может, ромашки... Или же маргаритки...       – Да что же ты всё про ромашки да про маргаритки?       – А вот про то, дорогой мой друг, что знаю я, вы совершенно не хотите продолжать знакомство с нами, революционерами. Конечно, это очень и очень грустно, – Пётр состроил страдальческую мину, – но вы здесь совершенно свободны решать, как вам вздумается. Я тут совершенно не властен. Но... Вам придётся для этого сделать одну вещь.       «Что-то тут не чисто...» – подумал Шатов, чуть протрезвев.       – А что именно вы предлагаете мне сде...       – Ах, да ничего особенного! Просто подписать документик, да и все дела! Одна расписочка, и вы совершенно свободны! – защебетал Верховенский, цепляясь пальцами в перчатке за шатовское плечо. – Пойдёмте, ну пой-дём-те же!       – А, да была ни была... – теперь уж Шатов решился. Раз уж есть возможность – почему бы её не использовать?

***

      Они вдвоём шли по тёмному коридору. Верховенский взял свечку, и теперь всё подрагивало в её обманчивом пламени. На тёмных стенах отражались, дрожа, силуэты ужасных монстров, их рога, зубы со свешивающимися нитками слюны. Слышались их шепотки и хохот. Да нет же, это всего лишь фикция, видение. Эдакий каприз человеческого мозга. Всего-навсего.       Шатов шёл следом за Верховенским, думая об этом. Ничего, ничего, одна роспись, и ты свободен... Можно пережить и темноту, и жуткий коридор...       Так прошла вечность. Нет, вовсе не вечность, а всего пара минут. Но по-настоящему всё-таки вечность. Ведь так показалось Шатову, а человек, как известно, мера всех вещей. Но, вне зависимости от того, сколько времени накапало с той секунды, когда они вышли из ярко освещённого зала и направились в бесконечную тьму, наши герои наконец достигли своей конечной цели – небольшой, жутко запылённой, абсолютно неосвещённой комнатки со скрипевшей дверью, посреди которой одиноко стоял стол. Верховенский поставил чуть оплывшую свечу в подсвечник, и посмотрел на Шатова.       Казалось, будто это не свеча освещает глаза революционера, окрашивая в оранжевый, но они светились сами по себе, совершенно непонятным образом, сияя оранжевым светом, даже её заглушая. Пётр произнёс, подавая листок, содержание которого в такой темноте было совершено невозможно разобрать: «Вот здесь распишитесь. Да-да, именно здесь. Вот перо и чернильница, всё к вашим услугам».       В голове Ивана появлялся какой-то гул, постепенно нарастая и уничтожая все мысли, наполняя разум одним пустым безумием. И Шатов, движимый каким-то наваждением, будто совершенно потерявший разум, с остервенением вымочил перо в чернильнице, и, немилосердно закапывая чернотой бумагу, черкнул росписью в указанном месте.       – И поаккуратнее можно было, друг мой... Наслаждайтесь. У нас не так много времени, чтобы ждать. Так улыбнитесь!       Гул в сознании Шатова рос, усиливался, и через несколько мгновений захватил всё его существо. Верховенский улыбнулся. Раздалось короткое дуновение, и мир исчез во тьме.

***

      Шатов распахнул глаза так широко, как только можно было. Но тьма не дала ему ни проблеска осознания, что творится. Через секунду он почувствовал, как множество рук, растущих из почти ощущаемой тьмы, сжало его тело. Он не мог шелохнуться, будто попал в кошмар. Ах, да это, наверное, и есть кошмар! Что же тогда так беспокоиться?       Руки повлекли его куда-то назад, припечатав с ударом к стене и сжав ещё сильнее, не давая надежды на движение. Он висел на них, как тряпичная кукла, забытая и брошенная ребёнком где-то в закоулках сознания.       Ещё через миг во тьме вспыхнуло множество огоньков. Так и выглядят глаза монстров из кошмаров? Да разве это так страшно? Но всё равно сзади, за чётко сформированным мыслительным процессом, пока медленно, но верно ширилось наводнение паники. А вдруг всё же не сон? Глупо...       Огоньки горели оранжевым, стоя на одном месте и не сдвигаясь. А, да это же глаза тех, чьи руки сдерживали Шатова! Понятно... Два огонька вспыхнули отдельно от других, чуть в отдалении, и начали приближаться. Послышался шелест, будто у говорящего во рту не язык, а змея:       – Так что же, отпустить тебя? Или нет...       Огоньки сузились и приблизились почти вплотную. Почувствовалось ледяное прикосновение пальцев в перчатке к подбородку.       – Нет, конечно! Ты же будешь так рад ещё раз послужить революции... – огоньки отдалились, вспыхнул ещё и ряд острых треугольных зубов. – Так улыбнись! Ты служишь идее...       «Вот же безумец...» – подумалось Шатову. Действительно помешанный.       Послышался шорох, как будто кто-то доставал из кармана нечто металлическое. Шатов закрыл глаза. Когда же можно будет проснуться... Как надоел этот кошмар.       Выстрел. В черепе Шатова, прямо по центру лба, зияет чёрная дыра. Вокруг, на белой стене, чёрно-красный адский нимб брызгов крови. По бесконечным граням закоулков тьмы переливами миллиардного эха раздаётся высокий, совершенно безумный хохот.

***

      В кабинет зашёл Верховенский, на руке которого болтался сложенный пиджак. Он, напевая, точно так же, как и до этого поставил свечку в подсвечник и открыл шкаф, положив на самое дно своё клетчатое одеяние. Достал из тайного ящичка оранжевое зелье, присмотрелся, чуть взболтал.       – Не испортилось ли? Когда же приехала эта партия от Джекила... – Верховенский тут же развернулся к своей тени. – Ну что, Николя, как вам? Хорошо сделал дельце?       Ответом было молчание.       – Ну не хотите отвечать, как хотите. Я пью зелье.       Пётр откупорил склянку и выпил содержимое.       На этот раз превращение произошло довольно быстро и безболезненно. Уже через четверть часа с ковра поднимался Ставрогин. Он тяжело сел в кресло и, положив голову на руки, замер. В зеркале его уже поджидал Пьер. Приложив ладони к стеклу, он затараторил:       – Ставрогин! Как впечатления? Приятно, конечно, знаю, приятно убить моими руками! Но скажите же, приятно? И всё же, как мне обойтись без вашей похвалы? Вы же та-ак мне дороги! – Верховенский, заливаясь приторно-сладкой тирадой, выплыл из зеркала и, обвившись вокруг Ставрогина сзади, начал фантомно гладить его по волосам. – Вы буквально моя лучшая половина! Хахах, я, конечно, всего-то маленький бесёнок, но ведь безраздельно ваш! И только...       Ставрогин поднялся и поглядел с чуть ироничной улыбкой Верховенскому прямо в глаза, да так близко, что тот от резкости даже чуть отшатнулся.       – Изволите подхалимничать, Pierre? Со мной такое не пройдёт, вы же знаете... И всё же, советую, по вашему выражению, ценить каждую минуту, проживать её как праздник... Ведь следующей может и не быть...       Ставрогин поднялся с кресла и даже, кажется, подмигнул Верховенскому. Мужчина подошёл к шкафу и начал рыться в содержимом.       – Что вы... Что вы делаете?! – напряжённо вскричал Верховенский.       – Ах, да ничего особенного... Вы же помните, мой милый Пьер, что вы – моя негативная часть? И что, в любом случае, если на что-то способны вы, то я уж точно на это способен? – Ставрогин поднялся с тем самым револьвером Верховенского, который так недавно оборвал шатовскую жизнь.       – Хороший... Маленький, но действенный...       – Что вы мне сделаете? Я всего лишь фикция, как вы недавно говорили, вы не можете мне навредить без само... – Пётр осёкся.       – Вы же не будете себя...       – Вы так думаете? Сами говорили, я на всё способен! Что же вы меня так недооцениваете? – хохотнул Ставрогин.       – Вы же боитесь...       – Чего же мне бояться? Я, конечно, вовсе не герой, и делаю это не для того, чтобы избавить мир от вас, мой дорогой, – Ставрогин приложил револьвер к виску. – Мне просто чуть наскучило ваше бесконечное общество.       Верховенский пытался забрать револьвер, кричал что-то о революции, но всё это было лишь фантомом, фикцией...       Ставрогин развернулся к Верховенскому и протянул: «Прощайте, мой дорогой, любимый Пьер! Не представляете, как я мечтаю увидеть вас снова, но, к моему сожалению, этому не суждено случиться!»       Николай лучезарно улыбнулся и нажал на спусковой крючок.       На стене брызги крови легли рогами.