Великая фамилия

      Осень. Карета подъехала к назначенному адресу. У крыльца стояла молодая девушка-служанка и ждала гостя, который суетливо выходил из экипажа, вынося багаж. Она хотела предложить помощь, но молодой человек не стал ее слушать, сразу сказал, что чемодан донесет сам и попросил лишь отвести его к Ставрогиной.       Несколькими днями ранее он получил письмо от генеральши, в котором она вызывала его приехать и пожить некоторое время у нее на квартире. Юноша и так планировал перебраться в столицу, чтобы получить приличное образование, а тут ему самому предложили жилье, где он мог остановиться и подготовиться к предстоящим экзаменам. Но был один момент – помимо этой женщины в доме присутствовала еще одна личность. Однако он старался об этом не думать и просто следовал за служанкой.       Они зашли в просторную квартиру. От нее веяло уютом и богатством (до этого гостю не удавалось встречать таких больших помещений). Было видно, что хозяин достаточно зажиточный. И пока молодой человек вертел головой, рассматривая окружающую его красоту, он даже не заметил, как оказался в комнате Ставрогиной. В это время она активно мерила шагами комнату, находясь в сильных размышлениях (было видно, что женщина старалась что-то обдумать). Молодой человек растерялся и решил ее не беспокоить, дожидаясь, когда она обратит на него внимание. Только через несколько минут генеральша взглянула на гостя, услышав сообщение служанки о его прибытии.       – Благодарю, что вы отозвались на письмо, – спокойно, но не без капли строгости, проговорила Ставрогина. – Другого исхода и быть не могло. Очень рада, что даже несмотря на один нюанс (как вы выражались в бумагах), всё-таки изволили явиться.       – Это мне нужно вас благодарить за такое гостеприимство, Варвара Петровна, – сказал прибывший, скривив губы. Возможно, ему и хотелось бы мило улыбнуться, но он будто бы чего-то застыдился или нашел в себе подобный жест глупым и неуместным.       – Не за чем, правда не за чем, – затем она замолчала, стараясь найти тему для разговора. – А чего вы чемодан таскаете? Я же Глашу вам для чего позвала? Или поджентльменничать захотели? – усмехнулась она. Он не нашел, что ответить, хоть и пытался начать со словами: «девушкам незачем таскать тяжелые вещи...».       Они разговаривали недолго, и то в основном Ставрогина спрашивала его о жизни, чтоб хоть как-то понять, кто перед ней находится. Но молодой человек отвечал односложно, а если и говорил много, то постоянно вел тему не туда и описывал не совсем то, отчего сложно было его понять. После стал тих, будто бы поняв свою оплошность в речи. Через время в комнату зашел мужчина и как-то замялся у входа, завидя гостя. Сам же юноша на его появление отреагировал не сразу, пока не заговорила Варвара Петровна:       – Степан Трофимович, как долго мне нужно ждать, чтобы вы зашли и не стояли столбом? – в ее взгляде читалось раздражение, словно до этого был какой-то небольшой конфликт между ними. Мужчина, после слов генеральши, стал оправдываться.       – Mon cher, но ведь вы ведете беседу с этим молодым человеком, а перебивать и влезать в разговор было бы некрасиво с моей стороны.       – Вас никогда это не смущало, а теперь трусите подойти? Довольно, не мучите меня! И так голова болит, а вы еще начинаете… – Степан Трофимович подошел к ним. – И это не просто молодой человек. Не узнаете?       Он оглядел гостя, а после посмотрел на генеральшу.       – Чего вы так на меня смотрите? Сын это ваш! – выпалила она.       – Петруша?       – А кто еще? Или я чего-то о вас не знаю? Понимаю, что мальчик подрос, теперь это не младенец, но, может, это и к лучшему. Тем более Петр Степанович поступает сюда, так что ему жилье будет кстати.       – Вы хотите сказать, что он будет здесь жить? – растерянно вымолвил родитель.       – А где еще? Сорить напрасно деньгами я не намерена, поэтому пусть живет в этой квартире на здоровье. Хоть с отцом наконец-то увидится, – на последней фразе она строго посмотрела на друга, будто бы поучая его. Больше она ничего не говорила на эту тему, лишь добавила, что скоро уезжает к своему сыну. Степан Трофимович хотел составить компанию, но слова: «что я там без вас не смогу сделать?» – заставили опешить. Он остался с сыном наедине.       Петруша, за время их разговора, не сказал ни слова, а лишь смотрел на них и слушал. Он чувствовал какую-то тяжесть и необъяснимое чувство тоски, что усиливалось с каждым разом всё больше в момент тишины. Родитель стал более детальнее его рассматривать.       Он был наружности ничем непримечательной, обычный мальчишка среднего роста и тонкого телосложения; с жидкими белокурыми волосами, что уложены в небольшой низких хвост. Одет был обычно, как и все юноши того времени – чисто, но не особо богато. Поза его зажата и немного сутуловата; он часто сминал себе руки, будто бы стараясь их куда-то деть или чем-то занять. В его лице не было милых черт, но и совсем уродцем его сложно было назвать. Однако выделялись глаза – они постоянно бегали и были как-то странно расширены; потому можно было предположить, что молодой человек находился в нервном состоянии или чем-то напуган.       Но, что больше всего удивляло, он не был похож на отца. Это были будто бы чужие души; и, если бы кто-то увидел их в одном месте, навряд ли мог бы предположить родство этих людей.       Петруша смутился от долгого взгляда.       – З-здравствуйте, – начал нерешительно он, не вынося долгой тишины.       – Д-да, добрый вечер. Вы простите, что я так… Я не ожидал, что Варвара Петровна решит вас приютить к себе на время. Не поймите меня неправильно, mon ami, я рад этой встрече! – в радостном тоне произнес Степан Трофимович. Мальчишка лишь кивнул, немного сжимая губы. В его взгляде читалась печаль, словно он хотел что-то сказать, но страх над ним властвовал. Собеседник заметил это, однако списал всё на усталость от долгой поездки (как-никак прибыл с О-ой губернии в Петербург). – Прошу прощения, что не нахожу слов, я в замешательстве.       – Могу вас понять, – согласился юноша.       Они какое-то время постояли в неловком молчании, пока не явилась Глаша. Где-то внутри оба были рады этому, ведь теперь не нужно было искать тему для разговора – пришлось тихо разойтись по комнатам.       Служанка проводила Петрушу до его спальни и через какое-то время принесла некоторые необходимые вещи, чтобы молодой человек мог обустроиться. Он ее поблагодарил в своей нерешительной манере, из-за чего она мило хихикнула; после вышла, оставив его наедине с собой.       Прибывший стоял и смотрел на закрытую дверь, обдумывая дальнейшие действия. Но продлилось это недолго – быстро выложил всё из чемодана и переоделся в домашнюю одежду (негоже ведь ходить в грязном белье), а после перешел к урокам.

***

      Занимался он мало – час был поздний, Петруша быстро устал. Глаза слипались, руки были в сильном напряжении от письма. Юноша быстро их встряхнул и отложил книги, аккуратно кладя их на край стола. После зажег свечу и стал молиться, с трепетом произнося слова в слух. Он сжимал в ладонях свой маленький деревянный крестик. Мальчишка был словно в бреду, стараясь найти защиты в этом обряде, хоть где-то внутри чувствовал неловкость от происходящего. После он встал на колени и сделал несколько земных поклонов, прислоняя свой лоб к полу, продолжая произносить неразборчиво слова.       И может Господь и не услышал его, но это точно услышал отец, который проходил мимо комнаты сына и, в любопытном порыве, решил взглянуть на него. Было интересно смотреть, хоть и пугала эта нервозность и какая-то неправильность Петруши. Одно непонятно – откуда это в нем и для чего? Да, он знал к кому отправлял ребенка, но не сказать, что сильно был осведомлен о деятельности тех родственниц. «Неужели они его этому научили?» – пронеслось у него в голове. В глазах родителя c'etait comme un petit idiot (хотя эта мысль пришла к нему еще в момент встречи с ним, но озвучивать не стал). Здесь не было никакого чувства изящного или чего-нибудь высшего – человек был слишком подчинен своим мыслям, что никак не желали уходить. Это выглядело больше жалко, без капли сочувствия (хоть сердце Степана Трофимовича всё равно сжалось, ибо был не бесчувственным).       После этого Петруша встал с пола и стал укладываться спать. Стоявший за дверью подумал, что на этом всё и кончится, но произошло следующее: тот стал крестить подушку и вновь что-то говорить. Однако вскоре юноша перестал, когда услышал звук отдаляющихся каблуков. Его рука застыла на месте, и он прекратил действо, накрывая себя одеялом.       В ту ночь никакая молитва не могла помочь ему уснуть.

***

      Отец с сыном не виделись несколько дней. Каждый занимался своими делами, стараясь не контактировать ни с кем. Особенно это касалось Петруши, который готовился к поступлению в университет. Он пытался выучить всевозможные темы, отчего находился в более сильном стрессе, чем обычно. Но как бы активно всё ни учил юноша, прочитанное постоянно вылетало куда-то из головы, не желая долго засиживаться. К вечеру он решил отступить от занятий и лечь спать, но перед этим отправился на кухню.       Там находился Степан Трофимович, которого он явно не ожидал увидеть. Петруша быстро взглянул на него, а после направился к маленькому чайничку, чтобы налить себе воды. Комната была наполнена тишиной, но продлилась она недолго – с ребенком заговорил родитель.       – Петр Степанович, не считаете ли, что лучше нам перейти на более свободное общение? Au minimum, убрать это пресловутое вы и начать говорить как отец с сыном.       – Если вам так угодно, – тихо вымолвил Петруша. Но мужчина его не расслышал, однако переспрашивать не стал – принял ответ за положительный.       – Мы так давно не виделись, может поделишься своими успехами или хоть чем-то? Понимаю, что, возможно, я кажусь настырным, но пойми – не могу иначе. Я тебя плохо знаю, а так не должно быть, тем более при такой великой фамилии.       – Какой толк от этой фамилии, если родителя не было рядом? – вырвалось у Петруши. Отец этого явно не ожидал. Не ожидал, что он, его собственный сын, начнет с ним так разговаривать.       – Не говори так, прошу, ты далеко не прав. Да, меня не было рядом, это будет мне большим грехом, что оставил тебя. Но я переживал и болел за тебя всем сердцем, тут я не совру, mon cher, – здесь он запнулся. – Понимаю, что молодым людям свойственно постоянно ставить себя выше родителя, кем бы он ни был, но ты еще не прожил эту жизнь! Войди в мое положение, ты не знаешь всей правды, а уже судишь меня; разве это разумно?       Молодой человек промолчал, особо не желая общаться с отцом. Внутри всё еще была обида на него, а эти нравоучения ни разу не красили картину. Однако он почему-то продолжал сидеть на стуле, который до этого мимоходом предложил Степан Трофимович.       – Mon cher Pierre, могу я задать один, возможно, щепетильный вопрос? – продолжил отец.       – Спрашивай, – кратко ответил юноша.       – Меня это сильно волнует, как родителя, не пойми меня неправильно. Я тоже верую, – в этот момент Петруша опустил глаза, будто бы понимая, о чем пойдет речь, – но, mon enfant, что значат твои вечерние поклоны? При всём моем уважении к таким обрядам (хоть сам я подобным не занимаюсь, признаться честно), не понимаю, почему в тебе заложены эти молитвенные стремления. Я в Бога верую, но…       – Может мы оставим эту тему? – резко отрезал сын. Он всё еще смотрел себе под ноги, стесняясь поднять взгляд. Степан Трофимович немного растерялся.       – Mon ami, ты боишься чего-то? – отец хотел было взять его за руку, но тот внезапно встал. – Ты чего так встрепенулся? Я ведь не желаю тебе зла! Присядь, пожалуйста.       Петруша какое-то время постоял, потупив взгляд, стараясь собрать мысли в кучу.       – Можно я пойду в комнату? – на глазах появилась влага, хоть он и не сразу сообразил от чего и по какой причине. Родитель это заметил.       – Ты чего плачешь? Я как-то ранил тебя? – всё не унимался Степан Трофимович.       Но Петруше было неприятно. Несмотря на некоторые милые слова, лицо спрашивающего приобретало некоторые иные оттенки. Сын видел в нем притворство и какое-то самолюбие, что сильно отталкивало молодого человека. Однако он не понимал: почему ему так казалось. Отец не говорил скверных слов, не бранил его, но всё равно в мыслях проносился нехороший образ. Юноша решил не отвечать и тихо ушел из кухни.       Он не понимал своей реакции. Не понимал, почему начал лить слезы; не понимал, почему так испугался; не понимал, почему отец это спрашивал. Казалось бы, простые вопросы, которые смогли бы раскрыть душу, но он не ожидал их. Тем более внезапное: «… при такой великой фамилии». Наверное, думалось ему, отец теперь считает его еще более жалким после подобной выходки. Нет, даже не так: противно от того, что этот ребенок при таком-то характере имел право на такую фамилию, которую носил великий человек, стоявший в свое время наравне с Белинским и Грановским. Но юноше не было дела какая у него фамилия, он лишь гадал: почему его, шестнадцатилетнего мальчишку, ни разу не посетил родной человек, так называемый родитель.       А руки его всё тряслись от собственной немощности и страха, но он пытался мысленно оправдать это тем, что сильно переутомился, хоть и понимал, что выглядел жалко и проживал жалкую жизнь. Именно жалкую, как часто тогда крутилось в голове у Петруши, ибо не видел большой ценности в ней, но и умирать всегда было боязно.       Эти размышления продолжались некоторое время. Мысли никак не умолкали, а лишь давали новую пищу для неокрепшего разума. В этот момент хотелось себя обнять, чтоб хоть собственные руки дали защиту своей личности. Но почему-то он не давал себе этой возможности, боясь, что отец вновь будет смотреть на него. В глазах всё еще были слезы; Петруша быстро вытер их своим рукавом. «Это всё усталость. Я просто устал» – повторял себе из раза в раз.       Он подошел к своему столу и зажег свечу, а после соединил свои ладони в молитвенном жесте и вновь стал быстро шептать себе что-то под нос. У него была какая-то паранойя, что сейчас кто-то войдет и будет его поучать за подобные действия. Но он старался подавить эти страхи, заострив внимание на собственных словах, которые вылетали из его уст.       Спустя несколько минут он направился к кровати. Юноша расправил одеяло и лег спать, перед этим не забыв перекрестить подушку, а после потушил маленький огонек – единственный источник света в этой комнате. Вокруг стало темно. Так было час.       Но вскоре раздался скрип двери. В комнате послышалось тихое перебирание ног. Неизвестный сел на кровать и какое-то время смотрел на Петрушу, который спал, надламывая брови, с силой сжимая подушку. Было видно – сон явно тревожный, но это не остановило зашедшего от дальнейших действий. Он сначала тихонько дернул того за плечо (реакции не последовало), затем стал что-то быстро шептать, стараясь таким образом разбудить молодого человека.       – Петруша, mon enfant, проснись, прошу тебя! Я не прощу себя, если не поговорю с тобой и не буду честен! – сказал не совсем разборчиво прибывший. Петруша лишь медленно открыл глаза, пытаясь что-то разглядеть в темноте и как-то понять происходящее.       – Это не может подождать до утра? – пробормотал он, протирая веки. Слова были сказаны необдуманно, но они сильно задели зашедшего.       – Петруш, да как ты можешь так говорить? Правда не может ждать, да и не буду я собой, если не признаюсь сразу. Ты всё-таки родной мне человек, поэтому прошу меня выслушать. И, пожалуйста, не говори так больше, уж очень ранят подобные фразы.       После этого Петруша замолчал и, кажется, даже немного покраснел от стыда из-за собственной дерзости. Он чуть приподнялся и как-то растерянно посмотрел на родителя, ожидая дальнейших речей.       Степан Трофимович начал с оправданий, постоянно мельчашил, пытаясь подобрать нужные фразы, стараясь не травмировать юную душу. Но сын долгое время не мог понять: к чему шел этот поток слов, которые часто начинались в предложениях с «прошу, войди в мое положение», «мне тяжело это говорить» и т.д. Плюс – еще не ушло сонное состояние молодого человек. Он часто клевал носом, когда пытался сложить все монологи отца воедино. В какой-то момент Петруша не выдержал и, хоть осторожно, вымолвил следующее:       – Не сочти за грубость, но что случилось?       – Грех. Страшный грех, сын мой. Мне страшно это говорить, но не отцом я буду, если не скажу… Pierre, помнишь свою матушку? Понимаю, что навряд ли в памяти остались ее черты; tu étais un bébé. Ах, я помню, как она тебя туго укутывала в свои платья, только это милое личико выглядывало, – на этой фразе он взял Петрушу за щеки и пытался сдержать слезы от нахлынувших воспоминаний. – Она бегала по комнате и отгоняла комариков, но в какой-то момент не уследила – один тебе лобик покусал, даже шрамик остался. Она тогда сильно беспокоилась, а ты невозмутимо продолжал спать.       – А в чем грех? – поинтересовался Петруша. Он понимал, что Степан Трофимович намеренно тянул время, потому задавался вопросом: нужна ли вообще эта правда?       – Я боюсь, что эти моменты не с моим сыном связаны… – тихо сказал родитель.       – А с чьим? – в голове проносилось куча мыслей, но никак не удавалось ухватиться за конкретную. Он вопросительно поднял глаза и растерянно посмотрел на отца.       – У нас было много разногласий (ох, как я виноват перед ней). Мне тогда надо было уехать по делам на время, а как вернулся, она не могла взглянуть на меня без слез. Я тогда не понял причины и пытался добиться каких-то разъяснений, но она лишь молчала. Прошло много времени, она уехала в Париж, а у меня на руках остался только ты (тебе было где-то два года с небольшим). Ты так часто плакал и бегал по дому, пытаясь ее найти. Ох, этого бы не произошло, если бы я не нашел этого письма… Прошу, прости меня, мне пришлось тебя отправить к своим родственникам из-за неимения средств. В этот день я долго горевал, когда отправил тебя на поезд.       – Я помню… – Петруша поджал свои губы и грустно опустил взгляд.       – Тем еще страшнее, mon cher, что помнишь. Je suis tellement coupable, tellement coupable. Я тогда нашел записку твоей матери к… полячку. Какие же там были слова, не мог вынести их в тот момент. Не мог вынести, что здесь бегает сын любовника жены моей.       Он не выдержал, сильно обнял сына и опустил голову на его плечо. Петруша мог слышать всхлипывания и какое-то бормотание, отдаленно похожее на «прошу, прости меня». Но появились сомнения насчет сказанных слов. Петруша почему-то чувствовал здесь подвох и какую-то неискренность в происходящем; однако слез всё равно не смог сдержать. Было много фраз, сказанных внутри, которые он так и не вымолвил отцу, боясь обратной связи. Однако хотелось спросить: «почему это всё происходит со мной? Ты не приезжал и не узнавал ничего обо мне, презирал меня, ребенка своей жены, потому что я давал знать о прошлом? Но в чем я провинился?». Петруша плакал, но не решился обнять отца, который продолжал рыдать, сильнее прижимая к себе сына.       Через некоторое время Степан Трофимович успокоился и отпустил его из своих объятий. Напоследок он постарался как-то сгладить обстановку, чтобы молодой человек не держал на него зла – ведь это эмоции, а их нельзя держать в себе, как и истину, которую юноша когда-нибудь да узнал бы сам. Однако он сразу же добавил, что Петруша в этом не виноват – ведь как могут быть виноваты дети в конфликте родителей. На это сын ничего не ответил, продолжая молчать, смотря куда-то вниз, тихо кивая головой.       Отец ушел, оставив после себя противоречивые думы.

***

      Данные душевные излияния продолжались до весны. Именно к этому моменту Варвара Петровна решила уехать из города, прихватив с собой Степана Трофимовича.       За всё время, проведенное с отцом, Петруша находился в сильной нервозности. Он часто не спал по ночам и слушал истории о своей матери, которые «не мог не рассказывать» его родитель. Однако не всегда молодой человек молчал: когда-то он себе позволил дерзость и, с отчаянием в голосе, не контролируя тон, высказал недовольство. Отец не вынес оскорбления и не общался с сыном несколько дней. В какой-то степени мальчишка чувствовал вину за это, но извиняться не спешил; тем более близился день экзаменов, к которым он готовился ежедневно. Этот перерыв от монологов отца хорошо на нем сказался – Петруша всё сдал и смог поступить на первый курс. Но радость продолжалась недолго – Степан Трофимович вновь начал засиживаться у него по ночам.       Последняя ночь отличалась от предыдущих. Ночной гость много молчал и был подозрительно тих. Как будто он пришел сюда по привычке, без какой-либо причины. Однако и Петруша не спешил начать диалог.       – Варвара Петровна говорила, что ты будешь продолжать здесь жить? – вдруг вырвалось у мужчины.       – Нет.       – Не похоже на нее – она обычно предупреждает о таких вещах… Хотя непонятно – почему не выделит тебе другой уголок, раз сорить деньгами не хочет. Да и зачем тебе столько места, – голос звучал без агрессии, но молодой человек всё равно уловил в этой фразе что-то необъяснимое, выделенное пренебрежением. Молчать он не стал.       – Может, потому что она хочет позаботиться обо мне, в отличие от некоторых… – тихо вымолвил Петруша. Степан Трофимович решил не отвечать. Прошло несколько минут, он встал и вышел из комнаты сына.       Днем родитель уехал. Петруша стоял у парадной, смотря на удаляющуюся карету. На его лице не было эмоций, но в душе творился парад ненависти и злости. Но на кого? На отца своего? На этот мир, что глумился над ним за его причудливый характер и слабость духа? Ему стало гадко за себя, за такие неправедные мысли. Он не любил себя. Не любил в себе эту мальчишескую наивность и глупость; эту боязливость и нервозность, что постоянно совала юноше палки в колеса; эти жалкие слезы, что сочились из глаз в момент сильной тревоги или печали; это детское лицо, казавшиеся молодому человеку тупым и уродливым; этот характер, который не позволял выйти за черту дозволенного своего разума. Он не любил в себе всё!       С этими кричащими мыслями юноша пошел обратно в квартиру. С каждым шагом они становились всё громче и гаже. Он закрыл свои уши руками, сжимая их с силой. Его это начинало сильно раздражать; глаза наполнились влагой от обиды. Петруша долгое время молил Господа, чтобы тот простил его за мелкие грехи и дал наконец глоток свежего воздуха; но слова никогда не доходили до него. Ему не было дела до какого-то нервного мальчишки, которого тети постоянно уверяли, что Всевышний любит всех.       «Так почему же ты ненавидишь меня?» – кричал про себя юноша. В голову лились не самые приятные воспоминания: тот день, когда отец бросил его; те моменты, когда родственнички били за непослушание; те случаи, когда ровесники потешались над его немощью. Однако он пытался сломать этот характера – начинал отвечать грубости грубостью, ненависти ненавистью; но всё давило с новой силой. «Почему ты этим тварям всё прощал, а меня нет?» – спросил он в отчаянии, желая услышать что-нибудь. Но ответа не последовало.       Петруша не помнил, как быстро зашел в комнату, где горел камин. Он был словно в бреду. Ему казалось всё вокруг до смешного неестественным, таким ненастоящим, отчего навряд ли смог бы объяснить кому-либо свои дальнейшие действия (посчитали бы помешанным, слишком истеричным). Он взял свой крестик в трясущуюся руку. Где-то глубоко внутри ему кричали голоса, чтобы он не совершал ошибку, но злые мысли не давали им прохода. Мальчишка не услышал праведных слов и бросил крест в огонь. Он смотрел на то, как когда-то его символ спасения медленно исчезал в пламени. На секунду Петруша подумал, что сейчас произойдет что-то страшное. Но прошла минута, две, пять…       Он оглядел комнату. Было тихо и, на удивление, как-то спокойно. Молодой человек взглянул на свои руки, в которых всё еще била дрожь, после чего с силой сжал их, чувствуя боль от впившихся ногтей в кожу. Внутри всё также было тяжело, но ощущалось теперь это иначе. Был страх, была нервозность, была ненависть и гнев, но они были другими; будто в них добавили новые тона, совсем неведомые до этого молодому человеку. Но где-то в душе находилось счастье от сброшенных оков, однако тоже странное – немного безумное и в какой-то степени отчаянное. Но Петруша не думал об этом. Он посмотрел на себя в зеркало, что стояло у противоположной стены от камина, и на миг вздрогнул. На него глядел нехороший человек, что пытался показать свою решимость и независимость. Но он захотел ему поверить и показать себя подобным. И он захотел доказать, что сможет стать великим человеком, который свернет горы.       И он сможет доказать, что имеет право называться Верховенским.