Иногда они отклоняются

      – Извини! – Верховенский в него почти влетел, витая в собственных мыслях. Мысли его занимал собственно Ставрогин.       – Ничего, случается, – Николай улыбнулся ему, поймав зрительный контакт.       Казалось бы, – чего же ты медлишь, Петя, – сейчас можно было бы и претворить задуманное в жизнь, но… но нет.       Верховенский обошёл парту и сел на привычное уже место. На место рядом с Николаем Ставрогиным, можно сказать, звездой, человеком, по которому с первого курса стабильно сохнет минимум полгруппы. И Верховенский в их числе на протяжении всего этого времени, чего уж таить.       Как же Петя гордился тем, что Николя (его почему-то никто не называл Колей) уделяет внимание и время именно ему, сидит на парах именно с ним.       Петя небезосновательно считал, что и он Ставрогину небезразличен, хотя бы просто как человек, но делать серьезные шаги боялся. Да, он, конечно, не скрывал того, что Николя ему нравится, даже порой, когда у него было странно-веселое настроение, позволял себе флиртовать, пусть и не очень умел. Но всё-таки на то, чтобы по-настоящему признаться в своих чувствах и Николаю, и себе самому, у него не хватало духу.       И вот сегодня он наконец-то решился сделать первый шаг. Ну, почти решился. Решил, что нужно решиться, скажем так.       Но позже.       Сейчас звенит звонок и начинается первая пара. Это занятие по истории театра.       Большинство будущих актеров из их группы ненавидит теоретические дисциплины. Петя тоже не любит. А вот Николя теорию уважает, любит закопаться в специализированную литературу и изучать. Верховенский его в этом не очень понимает. Верховенскому чем больше жизни в предмете, тем лучше. Сценречь – хорошо, сцендвижение – ещё лучше. Танцы? Вообще замечательно, Петя любит танцевать.       Когда на первом курсе его, совсем юного и неопытного, впервые снимали в кино – исторической короткометражке, – ему пришлось учиться верховой езде. Господи, кто бы знал, как он был тогда счастлив!       – Пьер, что занимает Ваши мысли? – их учитель очень экстравагантен и называет всех то на французский манер, то еще на какой-нибудь, именно благодаря нему Ставрогина с первого курса называли не иначе как Николя. – Быть может, Вы можете ответить домашнее задание? Что вы думаете об “Этике” Станиславского?       – Извините, я отвлекся. Я думаю, что Станиславский прав в отношении того, что театральный коллектив должен быть дружен, что мы должны относиться друг к другу с уважением. И, знаете, я согласен с мыслью о том, что в театре нужно всегда больше думать о других, чем о себе, заботиться о своих коллегах…       – Спасибо за ответ, господин Верховенский. Вы говорите правильные вещи, неплохо. Вы, правда, попросту пересказали некоторые мысли Станиславского, но всё же, всё же. Так вот, mes amis, перейдем к сути…       Эта пара тянулась для Верховенского, человека практики, довольно долго, а три последующие – актерское мастерство, сценическая речь и танцы – были интересными и потому пролетели незаметно.       А вот дальнейшие события Петя даже по прошествии долгого времени не мог себе объяснить.       Они вышли из раздевалки – занятие по танцам проходило в спортзале, который наконец-то был свободен, наконец не пришлось переставлять мебель в аудиториях. Петя взлохматил рукой волосы, убирая со лба прилипшие пряди. Глянул на Ставрогина и встретился с ним глазами. На этот раз Петя не выдержал зрительного контакта и опустил взгляд, вновь не решаясь.       Он никак не мог ожидать, что, как и в некоторых других аспектах жизни, в стремлении сделать первый шаг Ставрогин его опередит.       – Пьер, ты не хочешь сегодня вечером пойти со мной в театр?       На несколько секунд повисла звеняще-давящая тишина, пока Верховенский пытался осознать то, что ему сказали.       – Хочу, конечно. Надо же, он еще и спрашивает!       – У меня два билета на «Безымянную звезду». Первый ряд балкона, середина, – у Верховенского стало тепло в груди, он даже не подозревал, что Ставрогин помнит, какие именно места в театре он любит. Они никогда раньше не ходили в театр вдвоём, но часто говорили на темы, связанные с их будущей профессиональной деятельностью.       – Спасибо.       – Встретимся в театре в пять тридцать. Прошу не опаздывать, – и Николя ушел прямо-таки по-английски, не прощаясь, стуча своими дорогими танцевальными туфлями, приобретенными специально, по неожиданно пустому коридору.

***

      Петя судорожно втянул в себя воздух, отходя от невольного оцепенения и будто бы вновь учась дышать. Сбежал на первый этаж по ближайшей лестнице, столкнулся в гардеробе с Николаем, скомкано попрощался, чувствуя, что краснеет как мальчишка, и спешно отправился на трамвайную остановку.       В пять двадцать пять Верховенский был у главного входа в театр, со скромным букетом из трех нежных роз, в легком пальто, в лучшем своем клетчатом костюме (сегодня это был костюм-двойка), в белой рубашке с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, с замечательно уложенными и лишь чуть-чуть растрепанными от быстрой ходьбы волосами. Эта растрепанность его ничуть не портила, только добавляла невинности его облику – а его многие считали наивным и невинным, не зная, что скрывается за красивым лицом и светлыми локонами.       Ровно через пять минут на плечо Верховенского легла горячая даже сквозь одежду Петра и тонкую перчатку ладонь.       – Добрый вечер. А между тем, Вы знаете, если следовать заветам одного интересного персонажа, то приходить раньше столь же некультурно, сколь и опаздывать?       – Здравствуй. Я пришел всего пять минут назад, это не считается. Между прочим, это тебе, – Петя протянул цветы. Шутливая манера разговора сделала его чуточку расслабленнее и, вследствие этого, раскованнее, а потому он почти перестал бояться. Вечер и близость театра воздействовали на него положительно.       – О, благодарю, – Ставрогин принял букет из его рук, склонил голову в легком поклоне, а после согнул свободную руку, приглашая Верховенского взять его под руку. Верховенский невербальное предложение считал и принял. Они отправились в театр.

***

      Эта пьеса была давно знакома Верховенскому. Он любил и литературное произведение, и – очень сильно – спектакль, на котором был несколько раз, еще подростком, вместе с отцом. Он наизусть знал слова, жесты и интонации, но наслаждался этим каждый раз как в первый.       Вот и сейчас он, почти не отрываясь (вернее, лишь один раз оторвавшись, чтобы увидеть, что Николя смотрит на сцену так же неотрывно), ловил глазами знакомые движения блистательной О. К. в роли Неизвестной, очаровательного Д. Я. – Учителя, случайно и неслышно проговаривал реплики персонажей одновременно с ними. Первое действие подошло к концу неожиданно.       В антракте юноши успели выпить по бокалу игристого (Верховенский никогда раньше не пил в театре вино, пусть его и продавали в буфете) и поделиться впечатлениями от первого акта. Оба они были совершенно околдованы спектаклем, пусть оба видели его не в первый раз.       Началось второе действие, и в очень, очень волнительный момент появления на сцене прекрасного Д. Д. в роли Грига, Петя уцепился рукой за руку Николя и так ее и не отпустил до конца спектакля.       Актеры кланялись под громкие аплодисменты. Кто-то из особо чувствительных зрителей плакал. Весь зал встал, чтобы еще более явно и ярко выразить свой восторг. Петя смотрел на юношей и девушек, которые дарили актерам цветы, и вспоминал, как и он тоже дарил – и Д. Я., замечательному актеру, в которого был влюблен в ранние годы своей продолжающейся юности; и восхитительной О. К.; и много кому еще.       На улице было тепло, майская природа юна и невинна, вишневая аллея распускалась нежными цветами. Над рекой горел закат. Вечер, всё и все вокруг были спокойны.       Они стояли и смотрели вдаль, на удивительно спокойную гладь реки, на догорающий закат и первые стеснительно проступающие звезды.       – Николя, ты знаешь…       – Знаю. Не говори ничего, иногда слова излишни. Невыразимое выразить нельзя, ты же читал Жуковского. И ты тоже должен знать.       – И я тоже знаю.       Николай стал на шаг ближе к Петру. Они посмотрели друг другу в глаза. В момент поцелуя оба подумали о том, что иногда некоторые звезды все-таки отклоняются от своего пути, чтобы встретиться с другой звездой.       Стемнело. На небе зажглась Большая медведица. Немногочисленные люди стояли, подняв головы к небу, очарованные красотой звезд. Николя и Пьер были слишком очарованы друг другом, чтобы поднимать головы. Им было достаточно отражения звездного неба в глазах друг друга.