Уроки, Тени и Шёпоты

Дни, последовавшие за праздником, были окрашены в мягкие, золотистые тона восстановления. Монастырь Ву стал не просто крепостью, а мастерской, лабораторией и тренировочной площадкой одновременно. На главном дворе, под пристальным взглядом Ву и одобрительным – умудрённого теперь опытом Гармадона, Ллойд учился. Но не обычным приёмам. Его отец, используя своё уникальное понимание природы силы, взятой, а не данной, учил его **контролю**. — Сила Они в нас — не враг, — говорил Гармадон, двигаясь вокруг Ллойда плавными, почти танцующими шагами. Его человеческая форма была не менее опасной, чем демоническая — в ней была сосредоточенная, хищная грация. — Это дикая река. Её нельзя запрудить, иначе она снесёт плотину. Её нужно... направлять. Чувствовать её течение. Быть не плотиной, а руслом. Они сражались. Но это не был бой. Это была сложная, жестокая медитация. Гармадон атаковал, используя не магию, а чистое физическое превосходство и ту самую, знакомую Ллойду по боям с Оверлордом, плотную, давящую ауру. Он заставлял Ллойда защищаться не силой Зелёного Ниндзя, а **чем-то другим**. Внутренним резонансом. Чувствованием той самой «реки» внутри. Ллойд потел, спотыкался, получал синяки. Иногда, в моменты отчаяния или инстинктивного страха, из него вырывались всполохи зелёной энергии, смешанные с чёрными, маслянистыми искрами — проявление неконтролируемой половины его сущности. Гармадон парировал их не силой, а... поглощением. Он просто принимал их в себя, своей собственной, гораздо более могучей и обузданной тьмой, и нейтрализовал. — Не сопротивляйся ей! — командовал он, блокируя удар Ллойда. — Прими! Это часть тебя! Дай ей выйти... и затем **реши**, куда ей течь! На крыльце главного здания, укутанный в плед, сидел Норен. Он наблюдал. Его тело всё ещё ныло, но в глазах появился живой интерес. Он видел, как Ллойд борется, как сталкивается с тем же внутренним демоном, что мучил его самого и отца, но делает это по-своему — не с яростью, а с упрямым, светлым любопытством. Уголки губ Норена дрогнули. Он слабо взмахнул рукой, почти не прикладывая силы. На тренировочной площадке внезапно налетел маленький, игривый вихрь. Он не причинил вреда, но аккуратно сдул шляпу с головы Гармадона и запутал волосы Ллойду. Гармадон замер, поймав шляпу на лету. Он повернулся к Норену, подняв одну бровь. — Критикуешь методику преподавания, сын? Норен сделал невинное лицо, но в его глазах играли искорки. — Просто проветриваю. Воздух застоялся. И, кажется, кто-то слишком увлёкся ролью сурового сэнсэя. Ллойд расхохотался, сметая волосы со лба. Напряжение спало. Гармадон покачал головой, но улыбка тронула и его губы. — Ладно. Перерыв. Иди, попей воды. И поблагодари брата за... вентиляцию. **В это время в лаборатории**, достроенной на скорую руку из обломков технологий Борга и древних знаний Ву, царила своя атмосфера сосредоточенного волнения. Зейн и Кай разложили на столе образцы, привезённые с того самого острова — обломки корпуса «Стражда», фрагменты странного лёгкого металла «Буремухи» и, самое главное, куски того самого мерцающего материала, из которого состояли полудни. — Спектральный анализ показывает нестабильную молекулярную структуру, — говорил Зейн, водя сканером над тёмным, почти чёрным, но слегка прозрачным осколком. — Он существует в состоянии между материей и чистой энергией. Более того, в нём есть следы... знакомой сигнатуры. — Знакомой? — переспросил Кай, склонившись над микроскопом. — Да. Очень слабые остаточные колебания, совпадающие с энергетическим отпечатком Норена периода его... нестабильности. И Харуми. Джей, ворвавшийся с подносом с чаем (который он чуть не пролил), присвистнул. — Значит, эти твари были буквально сделаны из их выброшенной боли? — В каком-то смысле, — кивнул Зейн. — Это кристаллизованная побочная тёмная энергия, смешанная с материей нашего мира. И что самое интересное... — он подключил образец к более крупному прибору, — ...она обладает свойством резонанса. И, возможно, управляемой диссоциации. Ния и Скайлор, наблюдавшие со стороны, переглянулись. — То есть, если мы поймём принцип... мы сможем не просто уничтожать такие вещи, если они появятся снова, но и... нейтрализовывать их на безопасном расстоянии? — спросила Ния. — Теоретически, да, — подтвердил Зейн. — Это может стать мощным оборонительным инструментом. Но для этого нужны дальнейшие исследования. И осторожность. **Вечером**, после изматывающего дня тренировок и исследований, Ллойд буквально валился с ног. Его мышцы горели, голова гудела от новых знаний и попыток контролировать внутренние бури. Он едва переставлял ноги, возвращаясь из душа в свои покои. — Эй, малыш, — раздался голос Коула из-за угла. — Похоже, тебя сегодня хорошо помяли. Ллойд только бессильно махнул рукой. Коул, усмехнувшись, просто подошёл, развернулся и, как мешок с картошкой, взвалил его на свои могучие плечи. — Эй! — попытался возмутиться Ллойд, но сил не было даже на это. — Молчи и терпи, именинник, — проворчал Коул, но в его голосе звучала тёплая усмешка. — Если Норен доверил мне самое ценное, то и его брата на плечах донести — дело чести. И он пронёс Ллойда через весь монастырь к его комнате под одобрительные ухмылки Кая и Джея и мягкую улыбку Саи. Укладывая его на кровать, Коул похлопал его по плечу. — Ты молодец. Держишься. А теперь спи. Завтра будет новый день. **Спустя несколько дней**, когда силы начали понемногу возвращаться к Норену, он предложил Ллойду прогуляться по городу. Не летая, не используя силу. Просто пройтись. Увидеть, что они защитили. Город залечивал раны. Люди разбирали завалы, на окнах появлялись новые стёкла, слышался стук молотков. Жизнь, грубая и упрямая, возвращалась. Они шли молча, просто впитывая это. Но на душе у Ллойда было неспокойно. — Знаешь, — наконец сказал он, глядя на прилавок с яблоками, который уже торговал на углу, — я думал, что после всего... я её просто ненавижу. Харуми. Что это чувство будет жгучим и ясным. Но сейчас... это не ненависть. Это что-то другое. Холодное. Тяжёлое. Как камень в желудке. Я ненавижу её за то, что она сделала с тобой. С отцом. С нами. За ложь. Но больше всего... я ненавижу её за то, что она заставила меня усомниться во всём. В доверии. В людях. Норен шёл рядом, внимательно слушая. Его лицо было серьёзным. — Ненависть — это огонь, Ллойд, — сказал он тихо. — Он греет, пока горит, но оставляет после себя только пепел и холод. Ты чувствуешь не ненависть. Ты чувствуешь предательство. И боль от него. Это глубже. И... честнее. Он остановился, глядя на играющих вдали детей, которые уже не боялись выходить на улицу. — Однажды, очень давно, когда я был в своих временных скитаниях, я встретил старого монаха. Он сказал мне: «Не позволяй действиям другого очернить твоё собственное сердце. Твой враг может украсть у тебя многое, но только ты можешь позволить ему украсть твой покой». Она выбрала свой путь. Ты выбрал свой. Не позволяй её выбору отравить твой. Ллойд слушал, впитывая слова. Они звучали мудро, но боль всё равно была острой. В этот момент он увидел её. На ступенях восстанавливаемой библиотеки сидела девушка. Лет восемнадцати. Она читала книгу, но её взгляд был пустым, устремлённым в одну точку. На её руке был чёрный бант. Ллойд узнал её. Это была одна из тех, кого он спас в первые дни хаоса, когда в одиночку выбивал бандитов из их логова. Он вытащил её и её младшего брата из-под завала. Тогда её лицо было искажено страхом, но благодарностью. Сейчас на нём была только пустота и скорбь. — Подожди тут, — тихо сказал Ллойд Норену и направился к ней. Норен остался стоять, прислонившись к фонарному столбу. Он наблюдал, как Ллойд подходит, как он говорит что-то, как девушка поднимает на него глаза, и в них сначала вспыхивает узнавание, а потом снова накатывает волна боли. Ллойд сел рядом, не касаясь её. Он просто говорил. Спрашивал. Слушал. Именно тогда, глядя на своего брата, такого молодого и уже такого старого душой, пытающегося утешать чужое горе, которое отчасти было и его виной (нет, не его, но он так чувствовал), Норен услышал Голос. Он пришёл не как раньше — не яростным рёвом, не ядовитым шёпотом. Он пришёл тихо, чётко, как холодная сталь, вкладываемая в ножны прямо в его сознание. Это был тот же голос, что звучал из тьмы, но теперь он был лишён эмоций. Он был констатацией факта. ***«Ты видишь? Он — слабость. Его сердце. Его сострадание. Он будет всегда пытаться спасать, утешать, нести бремя других. И однажды это бремя станет непосильным. Или его сердце разорвут те, кого он попытается спасти. Он — твоя слабость, Норен Гармадон. И слабость этого мира. Чтобы спасти всех... тебе придётся убить его».*** Норен не вздрогнул. Не застонал. Он просто закрыл глаза, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не ответил. Он знал, что это не Морро. Это не Харуми. Это было что-то древнее, хладнокровное, поселившееся в самых тёмных уголках его души, когда он выплеснул из себя основную тьму. Это был **принцип**. Принцип жестокой, абсолютной эффективности. И он использовал его собственную, неизлечимую любовь к брату как оружие. Он открыл глаза. Ллойд уже прощался с девушкой. Та кивала, на её щеке блестела слеза, но в глазах появилась крошечная искорка чего-то, кроме отчаяния. Ллойд вернулся к Норену, его лицо было печальным, но спокойным. — Её брат... один из тех, кого убили полудни в первую неделю. Она говорит, что теперь боится теней. Буквально. Норен посмотрел на него. На его добрые, уставшие глаза. На руки, которые только что пытались, пусть и безуспешно, залатать дыру в чужой душе. — Она будет бояться ещё долго, — тихо сказал Норен. — Но ты дал ей шанс вспомнить, что в мире ещё есть доброта. Это много. Они пошли обратно к монастырю. Норен шёл, чувствуя холодное, безошибочное присутствие того голоса в глубине своего разума, как мину замедленного действия, тикающую в такт биению его сердца. И понимая, что самая страшная битва в его жизни, возможно, только начиналась. И ставкой в ней будет не его собственная душа, а душа того, кто шёл рядом, доверчиво прикоснувшись плечом к его плечу, делясь тишиной и тяжестью увиденного.