Новое начало и старая тень

Боль была всепоглощающей, вселенской, превращающей время в вязкую, тягучую субстанцию. Сая кричала, сжимая в белых от напряжения пальцах руки Лили и Нии. Воздух в специально подготовленной комнате монастыря пах травами, кипятком и запахом чистых простыней. Ву и Мисако руководили процессом с древним, спокойным мастерством, а Зейн безмолвно отслеживал жизненные показатели, его голубые глаза мигали в такт сердцебиению малышки. Ллойд стоял снаружи, прислонившись лбом к прохладному камню стены. Каждый крик Саи отдавался в нём физической болью. Его собственные сломанные пальцы, туго перевязанные, пульсировали в такт. Но кроме боли, в нём росло другое чувство — щемящее, пророческое понимание. *«Позаботься о ней. И о... нашем малыше. Ты будешь... лучшим дядей на свете. А может... если судьба сложится... и отцом».* Слова Норена, сказанные у городских ворот, в тот последний ясный момент, теперь звучали в его ушах не как просьба, а как **предсказание**. Норен словно видел этот день. Видел, что его не будет рядом. Что его место у кровати Саи, у колыбели его дочери, займёт Ллойд. Он передавал эстафету. Знал ли он тогда, до конца, что с ним произойдёт? Чувствовал ли он, что его «я» может быть вытеснено, подменено? Или он просто, как всегда, готовился к худшему? Пронзительный, чистый крик, совсем не похожий на крики боли, разорвал размышления Ллойда. Затем — тишина. А через мгновение — первый, робкий, невероятный плач новой жизни. Дверь открылась. Мисако, со слезами на глазах, но с сияющей улыбкой, кивнула ему: — Всё хорошо. Входи. Ллойд переступил порог. Сая, бледная, измождённая, но прекрасная, лежала на кровати. На её груди, завёрнутое в мягкую белую ткань, копошилось крошечное существо с нелепо сморщенным личиком и потёртым, как у старичка, лобиком. На голове — тёмный, влажный пушок. Сая встретила его взгляд, и в её глазах были усталость, боль, но и бездонное, тихое счастье. Она слабо кивнула на малышку. Ллойд подошёл, опустился на колени рядом с кроватью. Он боялся дышать. Крошечная ручка, размером с его сломанный большой палец, вынырнула из пелёнок и бесцельно пошевелила пальчиками. Сердце Ллойда сжалось так сильно, что стало больно. — Поздоровайся, — прошептала Сая. — Скажи ей что-нибудь. Ллойд растерялся. Что можно сказать такому хрупкому, такому новому существу? Все его слова казались слишком грубыми, слишком большими. Он осторожно, мизинцем (единственным неповреждённым) коснулся её ладошки. Малышка инстинктивно сжала его пальчик. Её хватка была удивительно сильной. — Эй... привет, — выдавил он наконец, и его голос, к его собственному удивлению, стал тихим, нежным, каким он не пользовался с детства. — Добро пожаловать. Здесь... здесь немного страшно. И непросто. Но... но здесь есть много людей, которые уже любят тебя. Очень. Он говорил ей о том, как светит солнце в монастырском саду, о том, как смешно храпит Кай, о том, какой вкусный, хоть и подгорелый, пирог получается у Джея. Говорил бессвязные, сюсюкающие глупости, от которых сам бы сгорел со стыда, если бы кто-то другой их слышал. Но Сая слушала, и её глаза постепенно закрывались от усталости, а на губах играла улыбка. Позже, когда Саю и малышку перевезли в её покои, а она наконец уснула под присмотром Мисако, настала очередь других. Коул заглядывал в дверь, как огромный, смущённый медведь, боясь войти. Джей и Кай толкались в дверном проёме, пытаясь что-то прошептать. Но самый трогательный момент наступил, когда в комнату вошёл Гармадон. Он подошёл к колыбели, которую Ву смастерил из старого, доброго дерева, и заглянул внутрь. Его лицо, обычно такое суровое или печальное, преобразилось. По нему пробежала судорога чего-то древнего и сильного — нежности. Он осторожно, с невероятной для бывшего демона аккуратностью, взял спящий свёрточек на руки. — Мисс Гармадон, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Добро пожаловать в наш... большой, странный род. — Эй, а как её по отчеству? — громко прошептал Джей, пробираясь внутрь. — Она же Гармадон... Нореновна? Или как? А если бы у Ллойда были дети, они были бы Ллойдовны или Ллойдовичи? Все зашикали на него, но вопрос повис в воздухе. У малышки не было отца, чтобы дать ей отчество в привычном смысле. Только пустота и боль на его месте. Радость, однако, была недолгой. Зейн, постоянно мониторящий обстановку, вошёл с новым докладом. Его голос был безэмоционален, но слова леденили душу. — Масса «полутьмы». Она достигла окраин города. Образовала плотное кольцо. Активность возросла на 500%. Она не атакует. Она... осаждает. В этот момент, когда в комнате воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь сопением новорождённой, дверь в дальнем конце коридора скрипнула и тихо закрылась. Шаги. Твёрдые, знакомые, но неуверенные. Все обернулись. В проёме двери в зал стоял Норен. Но это был **тот** Норен. Тот, которого они знали до всего кошмара. Он выглядел... нормально. Нет, не нормально — здоровым. Цветущим. Его чёрные волосы были чисто вымыты и аккуратно собраны в небрежный пучок, на лице — лёгкая, удивлённая улыбка. На нём была чистая, простая одежда, без следов борьбы или одержимости. В его карих глазах не было ни фиолетового отсвета, ни пустоты, ни ярости. Было лишь лёгкое недоумение. — Э-э, привет всем, — сказал он, оглядывая комнату. — Что-то случилось? Почему такие лица? И затем он увидел Гармадона с ребёнком на руках. Его глаза расширились. Улыбка стала шире, искренней. — О, я опоздал? Это уже... — он сделал шаг вперёд. Звук был один: лязг вынимаемого оружия, щелчки предохранителей, зажужжание заряжающихся элементов. Кай, Джей, Коул, даже Зейн — все вскинули оружие, направляя его на Норена. Ллойд инстинктивно встал между ним и колыбелью. Ву и Мисако заслонили собой дверь в покои Саи. Норен замер на середине шага, его улыбка застыла, затем медленно сползла с лица. Недоумение сменилось шоком, а затем — холодной, настороженной пустотой. — Что... что это значит? — Не двигайся, предатель, — прорычал Кай, его меч дрожал от напряжения. — Где маска? — холодно спросил Ллойд. Его голос был лезвием. — Что ты с ней сделал? — Какую маску? О чём вы? — Норен смотрел на них, будто они говорили на иностранном языке. Он медленно поднял руки, показывая, что они пусты. — Я... я три дня назад ушёл за город. На разведку. В горы. Там были странные энергетические всплески. Я только что вернулся. Что за чертовщина тут творится? — Врёшь! — крикнул Кай. — Ты вернулся в тот же вечер! И с тех пор ты... ты стал монстром! Ты украл маску! Ты чуть не убил Ллойда! Ты сказал... ты сказал Сае, что ненавидишь её и ребёнка! С каждым словом Кая лицо Норена становилось всё бледнее. Не от гнева. От растущего, леденящего ужаса. — Что? Я... я ничего такого не говорил. Я не видел Саю с того вечера. Я не брал никакую маску. Я... — он обвёл взглядом их лица, полные ненависти, страха и недоверия. И в его глазах что-то надломилось. Он понял. Они ему не верили. Ни один из них. — Вы думаете, что это был я. Это была не просьба, не вопрос. Это было горькое, окончательное осознание. — А кто ещё? — прошипел Джей. — Кто ещё может управлять ветром как ты? Кто знал, где маска? Кто мог пройти через все наши защиты? Норен молчал несколько секунд, глядя на них. Он смотрел на Коула, который держал своё оружие наготове, но в его глазах была не ненависть, а мучительная боль. Смотрел на Ллойда, чьё лицо было каменной маской. Смотрел на отца, который не выпускал из рук его дочь, смотря на него с тяжелейшей смесью надежды и отчаяния. Потом Норен тихо, почти беззвучно, рассмеялся. Это был страшный, безрадостный звук. — Ясно. Значит, так. Он медленно, демонстративно, повернулся к ним спиной. Он раскинул руки в стороны, полностью открываясь. — Что ж. Если вы уверены... если вы действительно верите, что я способен на всё это... то делайте. Убейте меня. Пока я не стал тем, кого вы все так боитесь. В зале повисла мёртвая тишина. Никто не выстрелил. Никто не ударил. Они смотрели на его спину, на эту добровольную, отчаянную уязвимость. Сомнение, как ядовитая лоза, начало обвивать их гнев. Норен стоял так, казалось, целую вечность. Потом он медленно опустил руки. Он не обернулся. — Значит, нет. — Его голос был глухим, полным невыразимой усталости. — Значит, даже в этом вы не уверены. Но и верить мне — тоже. Что ж... кажется, мне здесь больше не место. Он сделал шаг к выходу. — Куда ты?! — рявкнул Кай. — Сбегаешь, как трус? Слабак! Докажи, что это не ты! Останься и объяснись! Норен остановился у самого порога. Он наклонил голову, но не обернулся. — Объяснить то, чего я не делал? Доказать, что я — это я? — Он покачал головой. — Если вы не видите этого сами... значит, никакие слова не помогут. Защищайте город. Защищайте... мою дочь. А я... я пойду искать правду. Или того, кто её у меня украл. И он вышел. Его шаги затихли в коридоре. Он не растворился в тьме. Он просто ушёл. Как человек. Одинокий, непонятый, с разбитым сердцем, в мир, который, возможно, уже перестал быть для него домом. В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим плачем малышки, будто она чувствовала уход отца и боль, которую он унёс с собой. Сомнение, тяжёлое и уродливое, поселилось среди них. Они только что, возможно, прогнали того, кто был невиновен. Или... они только что выпустили на свободу самого искусного и опасного актёра из всех, кого они знали. И у них не было ответа. Только кольцо тьмы, сжимающееся вокруг города, и ребёнок без имени и отчества в колыбели.