Глава 13. Выхода нет

Слишком долгие гудки. Они тянулись вязко, мучительно, будто специально испытывали их на прочность. Растягивали секунды в бесконечность, заставляя вслушиваться в каждый короткий, холодный сигнал. Казалось, время нарочно замедлилось, застряло где-то между вдохом и выдохом. Кира видела, как напряжённо стоит Полина, как её глаза судорожно бегают по узорам на обоях, по выцветшим цветам, по тонким трещинкам в краске, словно там можно было найти ответ. Пальцы сжимали телефон так крепко, что костяшки побелели. Поля даже не моргала, будто боялась пропустить тот самый момент, когда гудки наконец оборвутся. Ещё пару минут назад вечер казался не таким натянутым, каким оказался сейчас. Но теперь эта хрупкая атмосфера треснула, и по ней, как по стеклу, расползлось тревожное ожидание. Почему он не пришёл? — мысль пронеслась слишком быстро, чтобы успеть за неё зацепиться. Она была острой, колючей, и Кира инстинктивно оттолкнула её от себя, будто боялась пораниться. Рома, стоящий рядом, громко кашлянул, потирая переносицу. Он стоял с закрытыми глазами, опираясь на косяк, словно обдумывал что-то важное или пытался собрать мысли в одну точку. В его позе чувствовалась не привычная расслабленность, а скрытая напряжённость. Его некая «настороженность» в самом деле удивила Киру, слишком уж он был тих. Она бы даже могла обдумать это, если бы Поля резко не выдохнула, будто вынырнула из-под воды. — Алло! Здравствуйте… — протянула она в трубку, губы дрогнули в лёгкой, слишком старательной улыбке. — Тётя Карина, а Тоша дома? Голос её звучал натянуто, почти приторно-вежливо. Кира подошла ближе, стараясь уловить хоть обрывок ответа из динамика. Ей было важно услышать маму Антона, её интонацию, паузу между словами. Важно было понять, всё ли в порядке. Дома ли он. Просто ли задержался. Полина поджала губы, когда из трубки послышался ответ. Лицо её едва заметно изменилось. Улыбка застыла, как маска, а взгляд потух. Кира напряглась всем телом и осторожно положила руку ей на плечо. Хотелось хоть как-то поддержать подругу, показать, что она рядом, что она не одна в этой внезапной тревоге. — Нет, нет… не переживайте. Хорошего вечера! — быстро сказала Морозова, слишком быстро, перед тем как нажать отбой. В комнате стало непривычно тихо — не было слышно даже вздохов крмпании. Её плечи моментально дрогнули, когда Кира убрала руку. Поля несколько секунд смотрела в пустоту перед собой, будто пыталась осмыслить услышанное. — Его нет дома, — тихо сказала девушка, разворачиваясь к друзьям. В синих глазах читалась печаль, которая раньше была едва заметна, но теперь проступила отчётливо, как чернила на промокшей бумаге. Взгляд стал стеклянным, потерянным. — Поль, ну ты чего… — не выдержала Кира, стараясь говорить мягче, чем чувствовала. — Всё нормально с ним, я уверена в этом. Может, реально на дополнительных задержался.  Она говорила быстро, почти торопливо, словно словами можно было заглушить нарастающее беспокойство. — Действительно, на, — Бяша отпрянул от стены и шагнул ближе, почесав затылок. — Не кисни ты так, Поль. Может, с преподом где завис. Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла неловкой. — Бяшка дело говорит, — выдохнул Рома, закатывая глаза, будто раздражался от самой паники. — Хер ли сопли жевать? Нормально всё с твоим Тошкой, не маленький. Слова его прозвучали грубовато, но в голосе проскользнула едва уловимая тревога. Та самая которую он старательно прятал за привычной резкостью. — Правда, не паникуй раньше времени, — Кира не сдавалась, пытаясь сгладить острые углы ситуации. — Мы ещё даже не знаем, что произошло. Но сама она чувствовала, как внутри медленно сжимается холодный ком. Вся эта ситуация была из ряда вон выходящих, совсем неуместная для такого вечера, слишком внезапная, слишком тревожная. И тишина, повисшая между ними, уже не казалась обычной. Она давила. Полина лишь слабо выдохнула, кивая друзьям. Её плечи были напряжены до предела. Настолько, что от одного взгляда на неё становилось не по себе. Казалось, стоит дотронуться и она рассыплется, как пересушенная глина. Полина ещё раз обернулась на телефон, будто надеялась, что тот снова зазвонит, и нервным движением откинула волосы назад. — Вот бы и у нас появились телефоны, из которых вне дома звонить можно, — слегка грустно сказала она, прикрыв глаза. — Чтобы не стоять вот так… и не гадать. — В городе сейчас многие сотовыми пользуются, — заметила Кира, вспоминая жизнь в городе. Перед глазами вспыхнули витрины, шумные улицы, люди с антеннами, торчащими из карманов курток. На секунду стало настолько тоскливо, что она не выдержала. — По ним, правда, только звонить можно, да и стоят они как почка! Не каждый потянет. — Ну мы-то не в городе, — фыркнул Рома, разворачиваясь к выходу из коридора. — А в посёлке нашем, привыкай. — Ты прям очень классно поддерживать умеешь, Ром, — слишком резко отрезала Поля, пока парень шагал в сторону кухни. — Куда собрался? — От паникёров подальше, — ответил он, явно усмехнувшись в привычной для себя манере. — Пойду водички попью. Кира не удержалась от закатившихся глаз, когда услышала его реплику. Каждый раз, когда он делал так — язвил, отмахивался, будто всё происходящее его не касается, она чувствовала странное, тянущее ощущение где-то под рёбрами. Непонятное, слишком тревожное. Вся его непринуждённость, характер и манера общения забивались слишком глубоко в мысли. Рома казался ей слишком чуждым и оттого, не менее притягательным. Хотелось понять, почему он ведёт себя именно так. Что им движет. О чём он молчит. И это пугало сильнее всего. Из пелены мыслей её вытряхнул звонок. Телефон зазвенел слишком громко, резко, будто кто-то специально ударил по натянутым нервам. Звук разрезал тишину, как стекло, заставив всех вздрогнуть. Морозова резким движением выхватила трубку, настолько быстро, что провод опасно дёрнулся. Она поднесла трубку к уху, округлив глаза, и на секунду будто перестала дышать. — Да? — выдохнула Поля торопливо, голос непривычно дрогнул. Через пару секунд её брови резко сошлись, на лбу залегла глубокая складка. Щёки вспыхнули, губы поджались — тревога в один миг сменилась раздражением. — Бошка твоя дырявая! — крикнула она, зло выдыхая, так что прядь волос упала на лицо. — Ну как так можно, Петров?! В её голосе звучало всё сразу: и облегчение, и злость, и обида за те минуты, что показались вечностью. Она шагнула в сторону, будто хотела отойти от лишних ушей, но говорила достаточно громко, чтобы каждый понял — виновник нашёлся. Кира склонила голову к правому плечу, наблюдая, как подруга медленно вскипает. Её злость была более чем оправдана. — Ну как можно было забыть, что мы с тобой договорились? — продолжала она, не понижая голос. — Мы тут все на дыбы встали, а ты просто на просто... оказался дурочком! Наконец Кира облегчённо выдохнула. Напряжение спало так же резко, как и появилось.  Рядом раздался приглушённый смешок Бяши. Затем второй, когда крики Полины стали более громкими. Он старательно держался, но плечи уже подрагивали от смеха — его явно забавляло, как Поля отчитывает их общего друга. Не удержавшись, Кира толкнула его локтем в бок, пытаясь призвать к молчанию. Но эффект вышел противоположный — Бяша прыснул, хватаясь за живот и сгибаясь пополам. Его смешки разнеслись по всему коридору, и Полина резко обернулась, прищурив глаза. Взгляд её источал настоящую злобу. Немного театральную, но с долей самой настоящей свирепости. Кира попыталась отвести глаза, чтобы не попасть под горячую руку. Но было уже поздно. — Нет, сегодня приходить уже не нужно!  — язвительно добавила она в трубку. —Сиди дома и отдыхай.  Кира напряглась, когда увидела на лице подруги слишком несвойственную ей улыбку.    — Таблеточек, может, попей, — дрогнул её голос, с незнакомой интонацией. Стало страшно, ведь он звучал куда более звонким чем обычно. — От деменции! Полина резко повесила трубку, чуть не выронив телефон из рук. Пластик громко ударился друг о друга, что моментально заставило вздрогнуть. В комнате повисло тяжёлое молчание. Кира буквально застыла, когда поняла: Поля смотрит прямо на Будаева, который всё ещё давился смехом, цепляясь рукой за стену. — А ты чё ржёшь?! — крикнула Морозова, шагнув ближе. Одну руку она поставила в бок, другой указала на парня, который уже не мог перестать смеяться. — Посмотрите на него! События разворачивались так быстро, что уследить за ними казалось невозможным. Кира судорожно выдохнула, пытаясь собрать картину воедино. — Поль, а что он сказал? — поджав губы, спросила она, скрестив руки на груди. — Домой к себе пошёл, забыл про нас. А самое интересное что даже не извинился! — с нескрываемым раздражением ответила Полина, бросив последний взгляд на Бяшу. Тот к этому моменту уже выпрямился и пытался стереть выступившую слезу. — Неужто успокоился? Я-то думала, у тебя припадок. — Иди ты, на! — обиженно фыркнул Бяша, но улыбку скрыть не смог. Момент казался максимально искренним.  — Выйдешь сейчас ты, — отрезала Полина, направляясь в зал. — За дверь! Кира пошла следом за подругой, по-прежнему ощущая странность происходящего. Всё казалось слегка нереальным, будто они играли в каком-то абсурдном спектакле. Бяша поплёлся за ними, неловко потирая затылок. Странное, трудно объяснимое чувство терзало её уже несколько минут. Оно не имело формы, но неприятно покалывало изнутри. Идей, что с этим делать, не возникало. Собрав волю в кулак, Кира прикрыла глаза и подняла один палец вверх, собираясь что-то сказать. Но не успела. Она шагнула вперёд, всё ещё с закрытыми глазами, собираясь выдать какую-то умную мысль — и в следующую секунду врезалась во что-то твёрдое и тёплое. Столкновение оказалось неожиданным и резким. Воздух будто выбило из лёгких. Удар пришёлся прямо на ушибленный нос. Боль вспыхнула мгновенно — острая, яркая, почти ослепляющая. В глазах защипало, мир на секунду поплыл, а в ушах неприятно зазвенело. — Вот же… — зашипела Кира сквозь зубы, резко втягивая воздух. Ладонь моментально легла на лицо, пальцы осторожно нащупали пульсирующее место. Казалось, нос снова распух прямо под рукой. Перед ней стоял Рома, с максимально ошарашенным видом. Он потирал плечо, в которое только что врезалась Кира, на полной скорости. По неудачному стечению обстоятельств, парень вышел из кухни именно в тот момент, когда Кира решила идти вперёд, не глядя. — А вот нехер ворон считать, Воронова, — усмехнулся он по инерции, ещё не до конца поняв, насколько ей больно. Но когда Кира поморщилась и чуть согнулась, Рома заметно напрягся. Улыбка сошла с лица быстрее, чем появилась. — Ты как? — уже тише спросил он, наклоняя голову, будто пытаясь поймать её взгляд. — Отстань ты, а-а… — выдохнула девушка, отступая на шаг. Голос дрогнул не столько от боли, сколько от внезапной неловкости. Она обошла его по дуге, стараясь не задеть снова, и направилась вглубь комнаты, избегая контакта глазами. — Никакого сочувствия к людям! Внутри всё кипело и не только из-за ушиба. Его близость на долю секунды выбила её из равновесия сильнее, чем сам удар. Мысли поплыли, закручивая вихри, останавливаясь где то под ребрами.  — Больно надо, — хмыкнул Рома, пожав плечами. Слишком легка реакция для него.  Слова прозвучали привычно сухо, почти лениво. Но Кира уловила короткую паузу перед ними. Едва заметную, будто бы его дыхание сбилось на секунду. Тон, с которым Рома сказал это, до мозга костей безэмоциональный, неприятно кольнул. Или ей просто хотелось, чтобы он сказал что-то иное. В комнате снова стало тесно от невысказанного. Напряжение повисло в воздухе, липкое, тяжёлое, словно его и не отпускали с самого начала вечера. Полина, стоявшая у стола, удивлённо посмотрела на сцену между Кирой и Ромой, устало выдыхая. В её взгляде мелькнуло что-то между раздражением и усталой снисходительностью. Кира поймала этот взгляд и вдруг поняла: за сегодняшний вечер подруга будто выжала из себя все краски. Сначала драка, потом уютные посиделки, потом страх за парни и теперь ещё их перепалки. Эмоциональные качели, — подумала Кира, и от этого стало немного стыдно, почему-то ещё тише внутри. — Ну так чё? — Ромка кивнул Морозовой, усаживаясь на диван так, будто всё произошедшее его совершенно не касалось. Он раскинулся свободно, закинул руку на спинку, но взгляд всё равно то и дело скользил по Кире. Коротко, почти незаметно, как будто он наблюдал исподтишка. — Да дома он, не бери в голову, — отмахнулась Полина, будто от назойливой мухи, и перевела взгляд на Кира, которая стаяла чуть дальше дивана. Голос её уже не звенел злостью, в нём осталась только усталость. — Сильно болит? — Терпимо, — честно ответила Кира, убирая руку от носа. Кожа всё ещё пульсировала, но боль уже не была такой резкой. — Как думаешь, пальто уже высохло? Она сказала это почти буднично, но внутри всё было смято. Слишком много эмоций для одного вечера. Хотелось просто выйти на холодный воздух и немного прийти в себя. — Думаю, да, — Полина обернулась к стулу возле батареи, где перед игрой в «чепуху» повесила пальто сохнуть. Ткань мягко покачнулась, когда она дотронулась до рукава. — Домой уже? В её вопросе не было упрёка, только тихое понимание.  Кира кивнула, чувствуя, как усталость накатывает внезапной волной. Веки потяжелели, плечи опустились. Даже шум в комнате стал каким-то глухим, далёким. — Да, времечко… Надо бы собираться уже. Поля лишь мягко кивнула, снимая пальто со стула и аккуратно передавая его в руки Киры. Это было самое обычное, будничное действие. Самое простое движение, которое Морозова делала уже сотни раз. Но сегодня в нём оказалось столько тихой заботы, что Кира вдруг почувствовала, как губы сами собой дрогнули в слабой полуулыбке. Ткань была тёплой, почти сухой, и пахла домом — чем-то родным, уютным. Не духами и не порошком, а именно домом. И от этого внутри стало неожиданно спокойно. — Спасибо тебе большое, — сказала Кира, опуская взгляд в пол. Голос слегка дрогнул от внезапной, слишком искренней благодарности. — Не знаю, что бы я делала сегодня без тебя. Она не планировала говорить это вслух. Слова вырвались сами, почти шёпотом, но в тишине комнаты прозвучали отчётливо. Глаза Полины засияли тотчас, словно эти слова были самой ценной наградой. В них вспыхнуло что-то светлое и чистое, искреннее до щемящей простоты. В этом взгляде жила вся доброта, собранная в одном человеке. И Кира бы солгала, если бы сказала, что не видит этого. Она видела, почти каждый день. Видела, сколько всего хорошего делала Полина. Совсем не напоказ, не ради похвалы, а просто потому что иначе не могла. Это невозможно было сосчитать.  Да и не нужно. — Кирюш, — мягко обратилась к ней Полина, улыбаясь так, будто старалась согреть одним этим выражением лица. Её ладони в спешном, но осторожном движении обвили лицо Вороновой, пальцы были чуть прохладные, но прикосновение удивительно нежное. Она приподняла её подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Тебе не за что говорить спасибо. Кира не стала спорить. Не стала возражать или отшучиваться. Вместо этого она шагнула вперёд и обняла подругу настолько крепко, насколько могла. В эти объятия было вложено всё: несказанные благодарности за помощь, которую Морозова оказывала не раз, самые искренние эмоции, доверие, страхи, усталость этого вечера. Всё, что накопилось и хорошее, и тяжёлое оказалось собрано в одном коротком моменте. Полина сначала слегка опешила от внезапности, но уже через секунду ответила на этот порыв.  Её руки обвили спину Киры, ладони мягко легли между лопаток. И Кира тут же почувствовала, как напряжение, сковывавшее её весь остаток вечера, начинает медленно растворяться. В этих объятиях было ощущение безопасности.  Их дружба казалась почти идеальной. Не в том смысле, что в ней никогда не будет ссор — просто в ней всегда оставалось понимание, поддержка и тепло. И если бы Кире пришлось сравнивать, она бы выбрала музыку как идеальный вариант. Они с Полиной были безупречным дуэтом. Не всегда громким, не всегда ровным, но удивительно созвучным.  Их дружба напоминала чистую синергию — когда два инструмента звучат по-отдельности красиво, а вместе создают нечто большее, чем просто сумма звуков. Кира отстранилась нескоро, но внутри стало удивительно легко. Не так, будто все проблемы исчезли, нет. Просто стало тише, спокойнее. Словно кто-то осторожно прикрыл форточку, через которую весь вечер тянуло сквозняком тревоги. Щёки приятно покалывал румянец, не от смущения, а от искренности момента. От того, что объятия были настоящими, без неловкости и без фальши. От того, что её поняли без лишних слов. Она глубоко вдохнула, поправляя пальто в руках. — Вы че, на, педики? — вылупил глаза Бяша, словно каждый более глубокий контакт между одинаковым полом, непременно означал любовь. Не совсем дружескую.  — Во первых закрой рот, — захихикала Кира, на секунду опешившая от некорректного высказывания друга. — А во вторых правильнее сказать: нетрадиционной ориентации.   — А в третьих, Бяша, друзья иногда обнимаются, — Полина поддержала Киру, мягко улыбаясь ей в ответ.  — Один хуй это все не правильно, на, — Закатил глаза Бяша и откинулся на диван, обхватывая себя руками.  Гомофобия внутри поселка, в воспитании подростков и детей всегда смущала Киру. Но на этот раз она просто закрыла на это глаза, не желая вступать в спор.  — А этого с собой берёшь? — вдруг спросила Поля, нарушая интимность момента, кивнула головой в сторону Ромки. Вопрос прозвучал почти невинно, но в голосе скользнула тонкая усмешка. Ромка до недавнего времени ошарашенный трепетным моментом между девочками, резко нахмурился. Хмыкнул слишком пафосно, от внезапно уделённого внимания к его персоне. Он чуть дёрнул плечом, словно стряхивая с себя чужой взгляд, и перевёл глаза на Киру. В них мелькнул вызов. Слишком лёгкий, почти игривый. Кира же, уловив эту паузу, задумчиво приставила палец к губе, делая вид активного мыслительного процесса. Она даже слегка склонила голову набок, прищурилась, будто действительно взвешивала все «за» и «против». В комнате повисло ожидание. — Хм… — протянула она, изображая серьёзность. — Интересный вопрос. — Даже не начинай, — пробормотал Рома, но уголок его губ предательски дёрнулся. — Я хотела одна пройтись, — наконец сказала Кира спокойно, словно это было чем-то само собой разумеющимся. — А тебя типа не волнует, что мы живём в одном доме? — спросил Ромка, приподняв бровь. Он чуть наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — Или ты решила в лес переехать? Ухмылка растянулась на его лице лениво, самодовольно. Его не задели её слова. Напротив, его будто забавляло само сопротивление. — Ну и что? — Кира демонстративно закатила глаза, скрещивая руки на груди. — Мы живём в одном доме, но это не значит, что обязаны синхронно передвигаться по поселку. — Тебе Ксюха сегодня все мозги что-ль выбила? — съязвил Пятифанов, привставая с дивана. — Или ты решила поиграть в независимость? — Ой, давай без вот этого сейчас, — фыркнула Кира. — По моему мнению, я имею полное право пойти домой одна! Воронова сказала это с излишней торжественностью, почти пародируя серьёзные взрослые речи. Даже интонацию специально утяжелила. Полина с боку тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. — Возьми своё мнение себе в рот и… — начал Пятифанов, заводившись словно бензин от одной искорки, а не от  легкого спора. — Ромыч, на! — наконец вмешался Бяша, который до этого расслабленно раскинулся на диване, наблюдая за происходящим с ленивым интересом. — Че ты пристал к ней, в самом деле? Захотела девка, пусть идёт. Рома повернул к нему голову, явно не ожидая такой позиции. Это было почти что дружеским предательством.   — Гонишь, что ли? — в голосе скользнуло искреннее недоумение, возможно нотка легкой обиды. — Ты-то чего? — Гонят говно по трубам, на! — усмехнувшись протянул Будаев, пожимая плечами. — А ты чё как батя над душой стоишь? Отойди, дай человеку кислорода. На секунду между ними повисло напряжение, взгляд Ромки заметался по комнате. Он явно не находил ничего более остроумного, для ответа на реплику.  — За базаром следи, — наконец выдавил из себя Рома, поджимая губы. — Ой да брось, — Бяша отмахнулся. — Погнали лучше покурим. Меня проведёшь, на! Спустя секунду, Рома кивнул но не удержался от закатившихся глаз.  — Эй! А Кира одна что ли пойдёт? — тут же вмешалась Полина, напряженно скрестив руки на груди. Но так же резко переключилась обратно на Воронову.  Решать кто как пойдет домой, в моменте показалось абсурдным. Слишком сильно хотелось поскорее улечься в теплую пастель, заснуть и обдумать случившееся за день.  Поэтому не долго думая, Кира просто на просто кивнула.  — Ты серьёзно? Темно уже. Хочешь, я тебя проведу? — В голосе Полины прозвучала настоящая тревога. Не формальная, а даже чересчур искренняя. — Нет, нет, нет! — Кира отрицательно замотала головой, даже сделала шаг назад, будто её пытались завернуть обратно в комнату. — Я бы, честно говоря, реально прошлась одна. Она на секунду замолчала, подбирая слова. — Денёк такой выдался… — добавила уже тише. — Хочется подумать. И это было правдой, потому что слишком много всего случилось за один вечер. Драка с Ксюшей, слишком эмоциональная игра в «чепуху», а десерт, как вишенка на торте: тревога за Антона. Внутри накопился плотный ком из мыслей, который нельзя было разобрать в шумной комнате. Хотелось выйти на улицу, в самой настоящей холод. В тишину. Почувствовать, как мороз щиплет щёки, как воздух обжигает лёгкие. Услышать скрип снега под подошвами. Чтобы никто не шёл рядом. Ни с насмешкой, ни с заботой, ни с игривой полуулыбкой. Просто она и её мысли. И, возможно, ответы, которые приходят только тогда, когда рядом никого нет. Полина терпеливо выдохнула. Медленно, будто вместе с воздухом пыталась выпустить накопившееся за вечер напряжение. И почти сразу же попросила парней помыть кружки, которые стояли на столе уже целый час. Чай в них давно остыл, а кофе по краю одной из кружек засохло коричневым следом, на дне осела мутная заварка.  Голос Полины звучал спокойно, но в нём чувствовалась усталость человека, который слишком долго держит всё под контролем. Парни переглянулись, словно только сейчас заметили беспорядок, и быстро согласились, стараясь не спорить. Они собрали кружки, звякнули ими друг о друга и скрылись на кухне. Вода зашумела почти сразу. Девочки вышли в коридор. Полина тотчас включила свет, резкий жёлтый луч лампы разрезал полумрак, вытащил из тени старую вешалку, облупившуюся краску на стенах и потёртое зеркало с тёмными пятнами по краям. В этом освещении всё казалось немного чужим и нереальным, будто сцена из дешёвого спектакля. — Давай тональник, — приказным тоном заявила она Кире, пока та копалась в сумке, нервно перебирая расчёску, смятые салфетки. — Сейчас сделаем из тебя красотку, а мама не заметит твои побои. В её словах была попытка пошутить, но за лёгкостью пряталась тревога. Кира коротко усмехнулась, больше по привычке, чем от веселья, и протянула подруге тюбик. Пальцы слегка дрожали. Полина быстро выдавила чуть-чуть плотной бежевой массы себе на тыльную сторону ладони. Холодная капля блеснула в свете лампы. Другой рукой она осторожно прикоснулась к садине на скуле Киры. Воронова зашипела сквозь зубы. Кожа там уже наливалась тяжёлым синеватым оттенком, края припухли, и даже лёгкое касание отзывалось тупой болью. Синяк обещал быть приличным — не тем, что можно спрятать одной пудрой. — Щас замажем, — тихо сказала Полина, и её голос стал мягче. Она начала аккуратно размазывать холодную массу по коже, сначала осторожно, будто проверяя реакцию, затем увереннее. Пальцы двигались медленно, растушёвывая тон, вбивая его лёгкими похлопываниями. Морозова старалась не задевать самую болезненную точку, но всё равно время от времени Кира едва заметно морщилась. — Завтра утром проснёшься и тоже самое сделаешь, — продолжила Полина, сосредоточенно глядя на результат. — И не забудь, волосы в хвост не завязывай. Кира кивнула и повернулась к старому зеркалу. Стекло искажало отражение, делая его чуть вытянутым. Она наклонила голову вправо, затем влево. Ссадину было почти не видно — тон лёг ровно, скрыв синеву. Родители точно не должны догадаться о её наличии. Единственное, что выдавало ситуацию, — слегка красный нос и припухшие глаза. Но это можно было спокойно списать на мороз, ветер или начинающуюся простуду. Она даже провела пальцем под глазами, будто проверяя, не осталось ли следов слёз. — Спасибо ещё раз, Поль, — Кира повернулась к подруге. В её взгляде мелькнуло что-то хрупкое, почти детское. Ей хотелось, чтобы подруга точно знала, насколько для неё важна её поддержка. — Если бы не ты, я бы никогда не выкрутилась из этой ситуации. Слова прозвучали искренне, без привычной иронии. Полина грустно выдохнула, отводя глаза в сторону. Свет лампы подчеркнул тени под её глазами. Её руки обхватили саму себя, словно в попытке удержать тепло или собрать рассыпающиеся мысли. Плечи слегка дрогнули. — Может быть, и выкрутилась бы, — сказала она чуть тише, чем обычно. — А может, этого бы и вовсе не произошло. Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие. Кира напряглась. В груди что-то неприятно кольнуло. Она на секунду задержала взгляд на подруге, пытаясь понять — это упрёк? сожаление? обвинение? Но затем решила, что за Полину говорит усталость. Вечер был слишком длинным, разговоры слишком громкими, а нервы натянутыми. Это было намного заметнее один на один, чем когда они находились в компании, где смех скрывал трещины в голосе и лишние паузы. В тишине коридора слышался только плеск воды на кухне и далёкий гул труб. И почему-то именно сейчас Кира почувствовала, что замазать можно не всё. В этот самый момент, когда мысли начали цепляться за детали и интонацию, за взгляд, за паузу между словами, — из кухни вышли парни. Шум воды стих, за их спинами хлопнула дверца шкафа. Оба слегка смеялись, словно от только что услышанной шутки, которую решили не делить с остальными. Смех был коротким, тёплым, почти беззаботным. Немного контрастировал с тем, что всего минуту назад повисло в коридоре. Воздух будто сменился. Кира моргнула и привычно надела на лицо лёгкую улыбку. Нацепив на себя куртки, зашуршав ботинки и поправив воротники, они вышли в прихожую. Кира крепко обняла Полину на прощание, с коротким нажимом ладоней, который говорит больше слов. — Спокойной ночи, — тихо добавила она. — И тебе, — ответила Полина, чуть задержав её руку, словно хотела сказать что-то ещё, но передумала. Они втроём вышли на улицу, слегка замешкавшись на пороге, пока Рома возился с замком, а Будаев пытался застегнуть перчатку зубами. Дверь за спиной закрылась с глухим щелчком. Мороз в очередной раз проник под ткань пальто, пробрался к коже, осел где-то под рёбрами неприятной прохладой. Кира невольно втянула воздух глубже. На улице дышалось намного легче. Холод очищал мысли, делал их резче и прозрачнее. Вечер затянулся. Небо стало густым, тёмно-синим, и на нём яркими точками начали появляться звёзды. Где-то вдалеке скрипнула калитка, нарушая почти что идеальный момент. Трое подростков стояли на крыльце, молча проникаясь зрелищем. Каждый думал о своём, но в этой тишине было что-то общее, словно день наконец позволил себе закончиться. — Ну, давайте тогда, — первым нарушил молчание Рома, сложив руки в карманы кожанки и перекатившись с пятки на носок. — Нам с Бяшкой в ту сторону. Он кивнул в сторону узкой улицы, где фонарь мигал жёлтым светом. Кира кивнула в ответ и повернулась к ним, чуть разведя руки в стороны. Жест был открытым, привычным, но внутри всё равно что-то сжалось. Будаев подошёл первым, его шаги были лёгкими и уверенными. Он едва касаясь спины обнял её, быстро и слишком по-свойски. Руки в дружеском жесте хлопнули Киру по спине, от чего из груди вышел рваный выдох. На секунду стало теплее. Когда он всё же отстранился, добавил почти шёпотом, наклонившись ближе: — Спасибо за сегодня, надеюсь свидимся ещё, на. В его голосе звучала искренность без лишнего пафоса. — Конечно, Бяш! Уже послезавтра, как раз, — ответила Кира, стараясь, чтобы тон звучал так же легко. Игорь кивнул, отходя на полшага в сторону и освобождая пространство для друга. Ромка выглядел куда более напряжённым, чем у Полины дома. Плечи чуть подняты, неестественно, словно он всё время ждал удара или окрика. Челюсть сжата до такой степени, что на скулах проступили резкие тени. Взгляд скользнул мимо неё — быстро, почти механически, будто он заранее решил, что этот момент должен быть коротким. Без лишних пауз и ненужных деталей. Он словно уже отрепетировал в голове, как именно всё произойдёт: подойдёт, кивнёт, коснётся и отойдёт. Без эмоций и риска, словно ничего и никогда. Не церемонясь, он приобнял Киру одной лишь рукой, без приближения, даже не притянув её ближе к себе. Ладонь легла на спину легко, почти поверхностно, через ткань пальто, как будто он боялся почувствовать тепло сквозь слои одежды. Движение было точным, будто галочка в списке обязательных действий. Казалось бы, только ради формальности, чтобы не выделяться на фоне друга. Чтобы никто не подумал лишнего. Чтобы всё выглядело «нормально». В касании не было ни объяснений, ни подтекстов, ни случайной задержки ладони. Ни тепла. Ни намёка на то, что между ними существует хоть что-то, выходящее за пределы обычного прощания. Его рука исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя только лёгкое давление — и пустоту. Одолжение, — подумала про себя Воронова, когда отстранилась. Слово неприятно отозвалось внутри, как если бы она вслух произнесла что-то грубое. Но мысль не исчезла. Наоборот, сильно укрепилась внутри.  В этом жесте было что-то выверенное, осторожное. Будто он боялся перейти невидимую черту. Или, наоборот, боялся, что кто-то её увидит. Ей стало слегка не по себе. Не из-за объятия даже, оно длилось меньше секунды. А из-за этой пустоты в нём. Из-за отсутствия малейшего отклика. Ни в его пальцах, ни в дыхании, ни во взгляде. Как будто Киры не существовало в этом моменте по-настоящему. В груди неприятно тянуло, не больно, но ощутимо. Словно кто-то слегка провёл ногтем изнутри. Поэтому она быстро шагнула вниз по ступеням крыльца, чувствуя, как подошвы скользят по подмёрзшему дереву. Доски были влажными от вечерней сырости, и холод тут же просочился сквозь тонкую подошву к пальцам. Мороз щипнул кожу на щеках, помогая вернуть контроль над выражением лица. Она спускалась чуть быстрее, чем следовало, почти не глядя под ноги, лишь бы сократить расстояние. Лишь бы отделить себя от этого крыльца, от фонаря над дверью, от их теней. Только на мгновение обернулась, цепляя взглядом парней. Они уже что-то обсуждали между собой, чуть склонив головы друг к другу. Ромка стоял ближе к свету, и его профиль казался резче и холоднее. Бяша что-то говорил, активно жестикулируя, а он кивал, почти не улыбаясь. Их силуэты на фоне фонаря казались размытыми, как на старой фотографии, где главное не лица, а расстояние между людьми. Свет рассыпался вокруг них бледным ореолом, превращая сцену в чужую, отдалённую, будто она смотрела не на реальность, а на кадр из фильма, в котором ей больше не отведено роли. — До скорого, — бросила она, почти на ходу. Голос прозвучал ровно, слишком ровно. Без интонации, за которую можно было бы зацепиться. Ни вопроса, ни ожидания ответа. И бегом до калитки. Подальше от взглядов в спину. Подальше от слишком насыщенного дня, в котором оказалось больше чувств, чем она планировала выдержать. Металлическая защёлка щёлкнула громче обычного. Этот звук оказался неожиданно отчётливым, почти спасительным.  Граница, раздел между ними. Подальше от проблем, которые таковыми не являлись, но почему-то всё равно царапали изнутри. От недосказанности, от напряжённых пауз, от холодных касаний, которые должны были быть тёплыми. От мыслей, которые она не собиралась признавать. От него — или, может быть, от самой себя. Уже привычная дорога до дома казалась слишком чуждой. Тот самый маршрут, который теперь Кира могла бы пройти с закрытыми глазами, вдруг стал напоминать чужую территорию. Дома стояли всё там же, фонари светили ровно так же, сугробы лежали нетронутыми у заборов и всё равно что-то в этом пейзаже казалось сдвинутым, не на своём месте. Поэтому, слабо перебирая ногами, девушка постоянно оглядывалась по сторонам. Не из страха, скорее из внутренней настороженности, будто мир мог в любой момент напомнить ей о чём-то важном. Снег тихо похрустывал под подошвами, дыхание вырывалось лёгким паром, растворяясь в морозном воздухе. Прошёл почти ровно месяц, как она переехала в посёлок. Всего месяц — а ощущение, будто прожила здесь половину жизни. И с первого взгляда всё было хорошо. Даже слишком хорошо. Много счастливых моментов, проведённых здесь: вечера у Полины, смешные разговоры после школы, походы на коньки, неловкие взгляды.  И это было правдой, хотя бы потому что она нашла друзей. Настоящих или, по крайней мере, тех, с кем хотелось быть честной. Достаточно хорошо освоилась в школе, перестала чувствовать себя «новенькой», чьё имя путают, а биографию пересказывают шёпотом. Учителя перестали смотреть с оценивающим интересом. А одноклассники с любопытством. И, на удивление, Кира почти что отпустила бабушку. И когда она осознала это в себе, внутри что-то предательски сжалось. Боль была слишком резкой, почти неожиданной. Кира не готовилась к ней, не давала себе разрешения. Отпустила бабушку, — подсказывало подсознание, пока она миновала короткую дорогу в лесу по пути до дома. Ветки над головой скрипнули от ветра, будто поддерживая этот укор. — Тебе тут слишком классно стало? Слова звучали обвинением. А почему было так? Почему вдруг резко жизнь настолько сильно поменялась? Ещё недавно Кира проводила бессмысленные вечера в маленькой, съёмной, городской квартирке. Слушала постоянные крики родителей, у которых явно были проблемы и не только финансовые. Эти крики въедались в стены, в потолок, в неё саму. Телевизор работал фоном, но не заглушал ссоры. Двери хлопали, а посуда постоянно звенела. Подружки, с которыми она общалась, вовсе ими не были. Одна из них не позвонила ни разу за время переезда. Словно Кира растворилась вместе со старым адресом. Жизнь была отстойной. До такой степени, что не хотелось дышать. Утро не отличалось от вечера, а надежда казалась чем-то глупым и детским. А что поменялось сейчас? Папа нашёл работу в посёлке всего за пару дней. Денег должно было стать намного больше, от чего мама перестала кричать. Она всё ещё повышала голос, привычка не уходит сразу, — но в этом больше не было той истерической безысходности. Они, конечно, ссорились, но не так, как раньше. Без битья посуды и угроз. Кира обзавелась друзьями. Пускай они общались всего ничего, но сердце подсказывало: это прочные и надёжные люди. Не идеальные. Не без своих странностей, но живые, настоящие. Единственный минус — инцидент с Ромой, который запросто можно решить разговором. И Воронова это прекрасно понимала. Нужно было просто перестать убегать. Просто сказать вслух то, что и так висело в воздухе. Но отпустить бабушку было слишком сильным поступком. Почти предательством. Возможно, и правда всё стало на круги своя. Может быть, тут и было её истинное место. Пускай некоторые люди так не считали. Но Кире было всё равно, что думают эти личности. В особенности Ксюша — со своим надменным взглядом свысока и поджатыми губами, будто весь мир был ей чем-то обязан. — Москва, — фыркнула себе под нос Кира, едва не поскользнувшись на льду. Рука инстинктивно коснулась ствола дерева, удерживая равновесие. — Да чтоб я хоть разочек в жизни там была. Слово прозвучало резко, почти с вызовом. Но даже она сама услышала в них неуверенность. Все эти высказывания для самой же себя, были лишними. Ведь Воронова ещё тогда, во время драки, подметила одну простую вещь: Для таких людей любой город больше родного посёлка будет казаться целым миром. Не потому что он лучше. А потому что он дальше. Возможно, у Ксюши был слишком узкий кругозор, поэтому «Москва» для неё была своим личным «целым миром». Громким словом, за которым пряталась обида. А возможно, Ксюша просто по своей натуре любила задирать людей. И прозвище, данное Кире, было обычным выбросом слов на ветер — дабы повеселить свою шайку, утвердиться за чужой счёт. От этих мыслей Кира тихо захихикала, прикрыв глаза. Смех получился коротким, почти удивлённым. Уж слишком много мыслей Ксюша занимала в её голове. Поэтому ненадолго удалось быстро переключиться на что-то более волнующее. Например, на Катю, которую в последнее время не наблюдалось в компании. А даже в те редкие дни, когда она появлялась, то почти не разговаривала. Сидела в стороне, будто присутствовала лишь формально. Но на Новый год должна была прийти. И эта мысль заставила улыбнуться. Потому что Смирнова вовсе не была снобистской дурой, какой показалась на первый взгляд, в первый день.  Совсем наоборот, на деле это был человек, переживший огромную травму. По словам Ромки. Её похитили и пытали. А затем после всего пережитого ужаса, таскали по дюжине психологов. По кабинетам с одинаковыми белыми стенами и одинаковыми сочувствующими взглядами. И в какой-то момент она просто влюбилась в своего «спасителя». Вот так вот просто. Без пафоса и романтической музыки на фоне. И эта же любовь сыграла с ней злую шутку.  Слишком долгая любовь, которая была скорее болью или привязанностью. Возможно зависимостью.  Потому что, как поняла Кира, Ромке было всё равно. Даже не учитывая факт поцелуя, который Кира видела собственными глазами. Роме было всё равно, потому что он всем своим видом это показывал. Его холодная сдержанность, редкие улыбки, короткие фразы — всё говорило громче слов. И чем только думала Кира, когда поцеловала его на кладбище? Холодный ветер, надгробия, запах сырой земли и этот импульс, который невозможно было остановить. Неужели она заняла место той же Кати? Мысль неприятно резанула внутри, заставив поморщиться. Быстро покрутив головой в стороны, будто отгоняя навязчивый образ, Кира попыталась избавиться от этого сравнения. Это было нечестно, по отношению к себе и к Кате. Но одна маленькая деталь всё-таки осталась. Она была липкая, как заноза. Захотелось извиниться перед Катей. Даже не зная за что, преподнести извинения. Не за поступок, а за ощущение. За то, что невольно оказалась внутри чужой истории. За то, что позволила себе чувствовать там, где, возможно, кто-то до Киры уже однажды обжёгся. И от этой мысли стало странно спокойно. Будто признание собственной вины, даже мнимой, делало её чуть честнее перед самой собой. Лес закончился так же внезапно как и начался, дорога снова становилась узкой и протоптанной. Кира шла вдоль маленьких домиков, которые вели путь к пятиэтажке. Поселок словно дышал вечерней размеренностью, совсем не похожей на городской шум, к которому она привыкла когда-то.  Кира замедлила шаг. Снег под фонарём искрился мелкими кристаллами. Она на секунду остановилась, глядя, как её тень вытягивается по дороге. Длинная, немного нелепая, будто чужая.  Интересно, какой меня видят со стороны? — спросил голос подсознания, словно это было очень-очень важно.  Кира глубоко вдохнула морозный воздух, в груди сразу защекотало от холода, но стало легче. Дом показался за поворотом, их дом. Серый фасад здания, с тёмной крышей и несколькими подьездами.  Кира подняла глаза вверх, прямо к пятому этажу. Свет на кухне уже горел. Значит, мама готовит ужин а папа, скорее всего, сидит за столом и листает газету, обсуждая с мамой новости. Оглянувшись назад, Кира в последний раз взглянула на лес. В нем крылось слишком много тайн и старинных легенд. На секунду воспоминания захватила картина, где бабушка рассказывала «страшилки» про лесных обитателей.  Это на мгновение заставило улыбнуться, а затем откинуть мысль глубже. Её шаги стали тише. Подойдя к подъеду, Кира осторожно толкнула металическую дверь, стараясь не издать лишнего скрипа, хотя знала — это бесполезно. Металл привычно протянул тонкий жалобный звук.  Она задержалась на мгновение, прежде чем подняться по ступенькам. В голове всё ещё крутились обрывки мыслей: Катя, Рома, Ксюша, бабушка. Слишком много людей для одного вечера, слишком много чувств для одного сердца. Завтра разберусь, — устало решила она. Кира быстро поднималась по ступеням, стряхивая снег с ботинок о край коврика. Пальцы окоченели так сильно, что пришлось несколько раз сжать и разжать кулаки, прежде чем взяться за ручку двери. Тепло ударило в лицо сразу, как только она вошла внутрь. Очки — если бы они у неё были — наверняка бы запотели. Пальто моментально стало тяжёлым, пропитанной холодом улицы. — Я дома, — негромко сказала Кира, разуваясь.  Воронова повесила куртку, аккуратно поставила обувь. Её взгляд на секунду задержался на зеркале в прихожей. Щёки румяные от мороза, волосы растрёпаны, глаза чуть уставшие, но живые. Она смотрела на своё отражение чуть дольше, чем нужно. Месяц назад в этих глазах было больше злости, больше пустоты. Сейчас же сомнения, вопросы  и чувства. Это почему-то казалось шагом вперёд. Кира тихо выдохнула, провела ладонью по волосам и направилась на кухню. Дом наполнился теплом не только физическим, но и тем, которого ей так не хватало раньше. Возможно, она действительно начала отпускать прошлое. А возможно просто научилась жить дальше. Толкнув дверь, ведущую на кухню, Кира моментально напряглась. Плечи сами собой поднялись, спина выпрямилась как перед чем-то неизбежным. Она ещё не успела увидеть родителей, но уже готовилась к громким голосам, к натянутым интонациям, к самой плотной тишине, которая обычно предшествовала ссоре. Но всё оказалось иначе. Как и предполагалось ранее, мама стояла у плиты и что-то готовила. Спокойно и без резких движений. Деревянная лопатка ритмично скользила по сковороде, соус тихо побулькивал.  Папа, раскинувшись за кухонным столом, пил чай и читал газету, чуть нахмурив брови.  Оба молчали, занимаясь своими делами. Не демонстративно и показательно, просто момент молчания или тихой идилии. От этого спокойствия Кира почувствовала себя странно, словно оказалась в чужом доме, где всё слишком правильно. — Привет, — сказала Кира, присаживаясь на стул около двери. Она специально выбрала крайний стул, будто оставляя себе возможность быстро встать и уйти, если что-то пойдёт не так. Папа быстро кивнул, не отрывая взгляда от газеты. Его кружка с чаем стояла справа, и от неё поднимался лёгкий пар. Газета чуть шелестнула, когда он перевернул страницу. — Как в школе? — отозвалась мама, накладывая из сковороды в тарелку мясо с подливкой. Соус густо стекал по краям, тёмный, ароматный. От запаха еды Кира облизнулась. У Полины они пила одно лишь кофе. Желудок тут же предательски сжался. — Всё отлично, закончила четверть без троек, — улыбчиво сказала Кира, удобнее усаживаясь на стуле. Голос прозвучал чуть живее, чем она ожидала. Мама поставила перед ней тарелку с едой, от которой исходил мягкий пар. Тепло тут же коснулось лица, согревая после улицы.  — Правда, по литературе задали прочитать «Преступление и наказание», — облизнувшись сказала Кира, принимая вилку из маминых рук.  — Интересная книжка, — вдруг ответил папа, опуская газету на стол. В его голосе впервые за долгое время появилась заинтересованность. Мама поставила такую же тарелку перед ним, но порция была куда больше.  — Достоевский умел писать социально-психологические романы. Очень точно копался в голове у своих героев, — рассуждал отец, пока мама давала ему столовые приборы. Он всегда ел мясо с ножом, это знали все в семье.  Кира удивлённо перевела взгляд на отца. Обычно он редко вступал в разговоры о школьной программе. Максимум это «делай уроки» и «не запускай учебу». — А я никогда не любила эту книгу, — сказала мама, накладывая уже к себе в тарелку еду. Она села рядом с семьёй, закинув одну ногу на ногу, и поправила волосы за ухо. — Ну как может прийти в голову убить человека? Старушку! Он мало того что нищий, так ещё и больной. — Вот поэтому и убил. Потому что нищий, — закатил глаза папа, накалывая на вилку кусок мяса и разрезая ножем. — А старуха была процентщицей. И вообще-то, Раскольников хотел использовать её деньги на благо ближних. Папа сделал паузу, для того чтобы отправить кусок мяса в рот. — Так то, там идея не в убийстве, а в том, что происходит после. — У тебя всё к философски сводится, — фыркнула мама и отвернулась к Кире, которая сидела с широко открытыми глазами, переводя взгляд то на одного, то на другого родителя. Они спорили. Но не ссорились. — Вы зачем сейчас полсюжета рассказали? — поджала губы Кира, глубоко вздыхая. Вилка в руке чуть соскользнула и легонько царапнула кожу пальца, возвращая в реальность. — А как же «секрет» прочтения? Мне теперь неинтересно читать будет. Папа усмехнулся, отпивая из кружки чай. На губах мелькнула едва заметная улыбка. — Это ты ещё не знаешь, что он влюбился в… Мама резко шлёпнула папу по руке, оскалив зубы в улыбке. Лёгкое, почти игривое движение. — А вот пусть узнает, когда прочитает, — подмигнула она дочке, кладя в рот кусочек жареного перца. Этот жест вызвал почти физическое отторжение. Не потому что он был плохим, совсем наоборот. Потому что мама не делала так уже давно. Не улыбалась так легко и не подмигивала. Не касалась папы без его раздражения. Кира замерла с вилкой на пол пути ко рту. Что-то внутри дрогнуло. Она смотрела на них и пыталась понять — это временное затишье перед бурей или действительно новая глава их жизни?  — Спасибо и на этом, — ответила Кира, наконец-то положив в рот кусок мяса. Тёплое, мягкое, пропитанное подливкой — оно буквально растаяло на языке.  Кира всегда любила, как готовила мама. Даже в самые тяжёлые времена, когда в доме стоял крик, а в воздухе напряжение, ужин всё равно был вкусным. Это было странное, почти необъяснимое постоянство: сколько бы ни рушилось вокруг, еда оставалась островком уюта. — А у вас как дела? — добавила она, глядя то на маму, то на папу. — Прекрасно, сегодня получку дали, — просиял папа, делая характерный жест рукой, будто пересчитывал невидимые купюры. В его глазах мелькнул блеск, который Кира давно не видела. — Больше, чем в городе. Так что зажили мы, бабы! Он даже плечи расправил шире, будто зарплата автоматически прибавила ему несколько сантиметров роста. — Ещё бы! Сравнил, сколько получал слесарь в городе, а сколько тут, — мама указала рукой в окно, за которым темнел лес, едва различимый в вечернем сумраке. — В глухомани. В её голосе не было прежнего раздражения. Скорее лёгкая ирония, как будто слово «глухомань» теперь звучало не как приговор, а как шутка. Кира захихикала, прикрыв рот рукой. Смех вырвался легко, без усилия. Она давно не видела, как родители спорят не ради спора, а ради шутки. Не чтобы доказать, кто прав, а чтобы поддеть друг друга. Посёлок действительно пошёл им на пользу. — Мне, кстати, тоже зарплату дали, — сказала мама, игриво приподнимая брови. — Не столько, конечно, сколько отцу твоему, но стол на Новый год накроем! Она произнесла это с особенным тоном, в котором уже слышались планы: салаты, горячее, выпечка, возможно — тот самый торт, который она пекла только по праздникам. — Ну не прям-таки фуршет, нам в этом году много не надо, — отрицательно замотал головой папа. — Дочка вон выросла уже! Пойдёт отмечать с друзьями. А нас, так-то, в гости пригласили. Гости? — искренне недоумевая о планах родителей, Кира решила промолчать. Расскажут если посчитают нужным.  — Ты такой умный прямо! — снова закатила глаза мама, цокнув языком. — А малые что есть будут? Соберём всё, что останется, и к Роману домой отнесём. Имя прозвучало слишком неожиданно, в непривычной форме. Кира буквально ощутила его на языке, не желая пробовать на вкус. Но все же, едва заметно напряглась, сделав вид что занята ужином. — Главное, что они пить будут! — засмеялся мужчина, откинувшись на спинку стула. Он тихо скрипнул под весом. — Пап! Я вообще-то не пью, — резко ответила Кира, моментально нахмурившись. Вилка чуть сильнее стукнула о тарелку, будто бы подтверждая слова.  — Ты-то, может, и не пьёшь, — спокойно отозвалась мама, — а вот Роман ко мне в магазин недавно приходил. Знаешь, что покупал? Кира подняла брови вверх, моментально оживившись. Сердце предательски ускорилось. — Пиво брал! — вмешался папа, явно осведомленный историей, но улыбку сдержать не смог. — Так ещё и деньги спустя пару дней занёс, нахал. — Так, может, он отцу брал! — слегка повысив тон, ответила Кира быстрее, чем успела подумать. — Ой, знаем мы таких, — перебил её отец, отмахиваясь и всё шире улыбаясь. — Мы тоже такими были, все понимаем. Мама тихо хмыкнула, не споря. Кира опустила взгляд в тарелку. Она не знала, что именно её задело — сам факт покупки пива или то, что родители говорили об этом так легко, будто это естественно.  Будто Рома уже взрослый. И как на зло они всё видят и понимают. Атмосфера на кухне была непривычно весёлой. Такой, какой Кира помнила её при живой бабушке. Тогда тоже было много шуток, лёгких перепалок, разговоров ни о чём. Бабушка смеялась громче всех, хлопала ладонью по столу и говорила, что «если  в доме веселый шум — значит, жизнь точно есть». Неужели во всём этом были замешаны только полученные деньги? Или же дух бабушки витал где-то рядом, тихо и незримо, как воспоминание, которое не даёт развалиться окончательно? Об этом думать не хотелось. Слишком тонкая грань между теплом и болью. За весёлыми разговорами прошло ещё минут десять. Семья обсуждала соседей, цены в магазине, снегопад, который обещали к выходным.  Кира не заметила, как её тарелка опустела, а в желудке наконец-то не было сдавленного чувства голода. Сытость приносила странное умиротворение. Поэтому, недолго думая, она встала и отнесла тарелку в раковину. Вода тихо зажурчала, смывая остатки соуса. Кира задержала руки под струёй чуть дольше, чем нужно, просто чтобы почувствовать тепло. — Я, наверное, пойду в свою комнату, — развернувшись к родителям, сказала она. — Очень устала за день. — Ещё бы! По гостям после школы ходить много сил стоит, — ответила мама, но в голосе не было злости. Только лёгкая нотка упрёка, почти привычная и слишком домашняя. — Завтра есть какие-нибудь планы? — напоследок уточнил отец, отправляя в рот последний кусок мяса и старательно пережевывая.  Кира замотала головой из стороны в сторону. И правда ничего конкретного. Разве что мысли, которые никак не хотели замолкать. Отец заметно просиял. — Отлично, тогда ничего не планируй. — Почему? — заинтересованно спросила Кира, уже открывая дверь, ведущую в коридор. Лёгкое любопытство перебило усталость. Папа переглянулся с мамой почти что случайно и коротко, но заговорщически. — Завтра узнаешь, — подмигнул он дочке, так и не разъяснив причину. — Иди спать. В его голосе звучала загадочность, но не тревожная, а скорее приятная. Кира на секунду замерла, все же ожидая пояснений, но спорить не стала. Коридор встретил её мягким полумраком. Свет с кухни сюда почти не доходил, лишь тонкая золотистая полоска тянулась по полу и обрывалась у стены. Пол тихо скрипнул под шагами, словно дом лениво отозвался на её возвращение. Кира прошла к своей комнате, по дороге подхватывая школьную сумку за лямку. Та тяжело качнулась — внутри глухо звякнула бутылка с водой, зашуршали тетради. Чувствуя, как усталость постепенно накрывает плечи тяжёлым пледом, Кира толкнула дверь и, не включая свет, швырнула сумку на стол. Та упала с глухим стуком, перекосившись на краю. Комната была тёплой, чуть душной. В воздухе стоял её собственный запах — шампунь, крем для рук и лёгкий след цитрусовых духов «Light Blue», которыми она брызгалась утром. Слишком дорогой аромат, но подаренный родителями на пятнадцатилетие.  Открыв дверцу шкафа, Кира провела рукой по аккуратной стопке одежды. Пальцы остановились на красной, слегка потёртой футболке на одно плечо. Ткань была мягкой, уже выношенной, с тонкими складками у шва. Любимая вещь — в ней не нужно было притворяться. К ней чёрные велосипедки, простые, без лишних деталей. Домашняя броня от всего внешнего мира. Быстрым движением она стянула с себя уличную одежду и облегчённо выдохнула. Джинсы, в которых она проходила весь день, неприятно сковывали тело — давили в талии, впивались в бёдра, напоминали о каждом шаге. Когда-то они сидели почти идеально. Подчёркивали фигуру, делали силуэт аккуратным. Тогда Кира чувствовала в них уверенность. Но это время прошло, либо ткань слишком устала. А возможно, изменилась она сама. На секунду джинсы застыли в руках, словно взвешивая их. Хотя выбирать особо не приходилось —это были единственные джинсы в её гардеробе. Кира предпочитала юбки или платья с красивыми блузками. Ей нравилось, как ткань двигается при ходьбе, как подол касается колен, как ветер играет с лёгкими складками.  Летом её вкус падал на топики с тонкими лямками и шорты с протёртыми дырами, немного дерзкие и небрежные. В платьях она чувствовала себя свободной. В джинсах же, собранной и немного зажатой. Но если быть честной, были одни джинсы, о которых девушка мечтала давно. Популярная модель клёш с низкой посадкой на талии, облегающие в бёдрах и плавно расширяющиеся книзу. С задними карманами, расшитыми стразами, которые едва заметно переливались бы под светом солнца.  Такие, чтобы идти по улице и чувствовать, как ткань мягко касается щиколоток. В городе Кира не раз останавливалась у витрины магазина, рассматривая именно эту модель. Представляла, как наденет их с коротким топом и ремнём с металлической пряжкой.  Представляла взгляды, не насмешливые, а заинтересованные. Но они были слишком популярны. А значит слишком дороги. Поэтому, откинув все мысли в сторону, девушка быстро переоделась. Красная футболка мягко соскользнула на одно плечо, оголив ключицу. Велосипедки приятно обтянули бёдра, не стесняя движений. Ткань домашней одежды укутала её теплом, как будто кто-то заботливо накинул плед. Тело наконец-то расслабилось. Сон начал подступать ещё сильнее, тяжёлый, липкий и медленный. Веки налились свинцом. Но стоило ей бросить взгляд на гитару, стоящую в углу комнаты, как сонливость начала рассеиваться.  Инструмент прислонён к стене, чуть в тени коричневый корпус поблёскивает в слабом свете уличного фонаря. Захотелось подойти, провести пальцами по струнам. Почувствовать подушечками их холодный металл, лёгкую вибрацию, когда звук ещё не оформился, но уже родился. Сесть на край кровати, нащупать аккорд вслепую и позволить музыке заполнить комнату. Музыка всегда помогала. Когда в городе за стенкой кричали родители. Когда не хотелось разговаривать ни с кем. Когда казалось, что внутри слишком много всего и это «всё» не помещается в груди. Но Воронова быстро поняла, что соседи не обрадуются этому факту. Было слишком поздно для живых аккордов, и слишком тихий час для резких переборов. Поздно для музыки. Но лишь той, которую слышно всем. Кира склонилась над сумкой, рыская в ней руками. Пальцы скользнули по тетрадям, по холодному металлу молнии, по скомканному листу и толстому тому «П.и.Н». Но наконец-то нащупали прохладный пластик с тонким проводом. Плеер. Он выручал уже очень много раз, когда хотелось погрузиться в себя. Маленький, с потёртыми кнопками и едва заметной царапиной на экране.  Это была почти реликвия. Не раздумывая больше ни секунды, Воронова вставила наушники в уши и нажала на заветную кнопку. Мир тут же сузился. Моментально заиграла какая-то песня. Очень бодрая, не к месту. Кира терпеливо нажимала на кнопки дальше. Щелчки разлетались по комнате, нарушая тишину. Сердце будто отсчитывало удары в такт переключению треков. Хотелось услышать любимую — скачанную на плеер ещё тогда, когда его подарили. А это было очень давно и она до сих пор помнила тот день. Тёплые руки бабушки, немного смущённая улыбка.  Слова: «Чтобы музыка жила внутри тебя, котёнок». Это был последний подарок от бабушки и последний раз в жизни, когда Кира видела женщину живой. «Сколько лет прошло, всё о том же гудят провода…» Заиграла долгожданная мелодия, но слишком резко в контексте собственных мыслей. Сплин будто нарочно выбрал этот момент. Глаза закрылись сами собой а рука с плеером тяжёлым грузом опустилась вниз. Это был именно тот момент, когда музыка жила внутри.  «Должен же растаять хоть кто-то…» Ей так сильно, до безумия, эта песня запала в душу. Словно каждое слово отзывалось где-то внутри, под рёбрами. Будто текст не написан, а выдран из её мыслей. Хотелось пустить песню по венам. Почувствовать каждую строчку физически и прожить, а не просто услышать. Кира не заметила, как качнула бёдрами в такт музыке. Едва ощутимо, почти машинально. Но движение тут же отозвалось глухой болью. Кира совсем забыла про колено, которое перестало ныть при ходьбе, но стоило сделать движение резче — и эффект был моментальным. Она поморщилась, выдыхая сквозь зубы. «Скоро рассвет, выхода нет…» Выдохнув, она подошла к окну и сложила руки на подоконнике, а лоб коснулся холодного стекла. За окном уже раскинулась ночь — глубокая, густая, почти бархатная. Звёзды сияли так ярко, что казались ближе обычного. Некоторые мигали, будто переглядывались между собой. Фонарь во дворе отбрасывал жёлтый круг света на асфальт. Ветки на деревьях тихо шевелились от ветра, создавая иллюзию движения даже там, где было неподвижно.  Ветер поднимал снежинки с земли и кружил их в воздухе, заставляя задержать взгляд.  Кира еще долго стояла именно так. Дышала медленно, пока музыка текла сквозь неё, смешиваясь с холодом стекла и тёплым воздухом комнаты. Музыка живет во мне, бабуличка, — слишком откровенная мысль, но такая правильная.  Через мгновение взгляд случайно не скользнул вниз и не остановился. Сердце пропустило удар, настолько ощутимо, что стало страшно.  Ромка. Он шёл к дому медленно, лениво, будто ночь принадлежала только ему. В руке тлела сигарета. Огонёк светился в темноте, то вспыхивая ярче, то почти исчезая. Дым поднимался тонкими спиралями, растворяясь в темноте, но ощущаясь завитками на его лице.  И в этой своей кожанке, в зимней тишине он показался на удивление прекрасным.  Фонарь точно выхватил его силуэт и широкий разворот плечь. Наклон головы и очень привычную походку — чуть вразвалку, уверенную, но без показной бравады. Сплин, казалось бы, словно тоже решил подсобить. «Тает под огнём пулемёта…» Слишком точно, потому что Пятифанов остановился всего на секунду. Будто почувствовал взгляд. Потом медленно поднял голову, и даже сквозь стекло и расстояние было понятно — он смотрит именно сюда. Когда их взгляды встретились, внутри предательски все сжалось. Не больно, но очень сильно. Ощутимо кольнуло, будто подлавливая и вдруг стихло.  «Лишь бы мы проснулись с тобой в одной постели…» Она не отвела глаз, не смогла. В голове вспыхнули обрывки последних разговоров, до кладбища. Почему всё так сложно? Брови сомкнулись на переносице, то ли от резкой мысли или вопрошающего взгляда снизу. Почему с ним всегда как по минному полю — шаг в сторону, и уже больно? «Скоро рассвет, выхода нет…» Есть ли выход у нас? Или мы и дальше будем играть в гордость? Руки оторвались от подоконника сами собой, Кира сделала шаг назад, потому что Рома всё ещё смотрел. Секунду или две, она не запомнила точно. Но ощущение взгляда на себе, словно её поймали на подглядывании осело внутри. Потом Ромка отвёл глаза и сделал затяжку. Дым закрыл его лицо на мгновение, но так же быстро рассеялся в воздухе.  Кира резко выдохнула, словно только сейчас вспомнила, как дышать. Она отошла от окна и медленно опустилась на кровать. Матрас мягко прогнулся под её весом. Сплин заканчивал песню одними и теми же словами.  «Выхода нет…» Словно шепот, который застрял где-то между грудью и горлом. Тёплый, тяжёлый, пронзительный. Он есть. Это точно. Кира почувствовала, как сердце слегка подпрыгнуло в груди, а в животе будто щёлкнуло. Руки непроизвольно сжались в кулаки, а пальцы дрожали, хотя она старалась держать их неподвижно. «Выхода нет…» Голос в наушниках звучал уже не только как музыка. Он стал внутренним эхо, повторяющимся между мыслей, почти телесно ощущаемым — словно кто-то нежно, но настойчиво стучал по рёбрам. Это решается простым разговором. «Выхода нет…» Сердце снова подпрыгнуло. Веки тяжело опустились, а плечи непроизвольно расслабились и тут же напряглись. Рука с плеером дрогнула — но не из-за усталости, а от острого желания, чтобы он понял. Чтобы он услышал её. Ну почему с тобой так сложно, Рома? Сплин повторял одну и ту же строчку, будто насмехаясь. «Выхода нет...»