Глава 1. Улыбка перед бурей.

Период Сэнгоку. Несколько лет до эпохи Эдо.  В воздухе виснет запах мёртвой плоти. Шинобу презрительно смотрит на сгорбившуюся спину, которая, подобно удаву, извивается в смехе, возвышаясь над костлявым стариком. В его руках — излюбленная катана, в крови и собственной гордыне. Шинобу вдыхает слишком шумно, сжимая рукоять клинка сквозь ткань хаори. Собравшиеся зеваки застыли от страха, стоило бы кому дёрнуться — и голова могла бы слететь с их плеч. Так уже бывало. А кто знает, что на уме у этого верного последователя кодекса бусидо, облачённого в гордые доспехи. — Шинобу-чан, пошли отсюда, — тревожно теребя край фиолетовой ткани, просит Мицури, всем своим видом выдавая горечь произошедшего. Она, прикрывая губы пальцами, тянет подругу назад, с лёгкостью сдвигая её с места. Шинобу разжимает ладонь, прикрывает веки на секунду, с чувством отвращения отворачиваясь от людского эгоизма. Чёртовы ублюдки. Это была очередная обыденность этого места, въевшаяся в каждый участок провинций, от малых до больших. Это было позволено законом, а значит, не порицалось. Тихо замалчивалось и становилось сильным оружием в властных руках. Они тихо скрылись за переулком, поглощённые приглушёнными шёпотами. В Киото всегда было шумно и многолюдно. В воздухе витал аромат всяких пряностей и мяса, завлекая посетителей отведать сытных вкусностей. Мицури была на такое слишком падка, останавливалась у каждого прилавка, жадно разглядывая данго и моти. Шинобу всегда терпеливо ждала, иногда часами, после беременности Канроджи ждать приходилось дольше. — Слышала, тебя отправляют в северную провинцию? — спрашивает Мицури, на устах которой привычная искренняя улыбка. — Очередные споры между кланами, — безынтересно начинает мечница, наблюдая за падающими снежинками, — слишком много раненых, сёгун приказал прийти на подмогу. Шинобу слегка напрягает брови, вспоминая, что у неё закончились кое-какие лечебные травы. Некоторые из них продавались в разных концах рынка, а потому она лишь смиренно выдыхает, беря Мицури под руку, пока та рассказывает об обыденности последних дней. В ушах звенит от топота людских шагов, в глазах мелькают тысячи силуэтов, спешно скользящих в толпе. Атмосфера была наполнена оживлением, отражавшимся в искрах в глазах. Кочо редко позволяла себе выйти просто так. Хотя и в такие моменты находила дела на хрупкие плечи. Будучи излишне трудолюбивой и занятой, она нередко откладывала сон, оттачивая взмахи клинком и записывая очередные результаты экспериментов с ядами. Свыклась и приноровилась. — Кёджуро упоминал, что зима там в полном своём проявлении, — воодушевлённо делится девушка, играя с кончиком своих зелёных волос. Шинобу кивает, направляя их в самую гущу суматохи. Также внимательно наблюдает за лицом Канроджи, чтобы уловить любые изменения в её лице. Несмотря на то что в положении та находилась только четвёртый месяц, Шинобу не могла позволить себе напрягать её слишком сильно. Мицури, имевшая крепкое тело и выносливость, лишь смущённо улыбалась из-за излишней заботы. А заботы этой хватало и от муженька. — Шинобу-чан, тот ромашковый отвар, что ты для меня делала, могу ли я попросить его снова? — Глядя на прилавки с многочисленными засушенными и не только растениями, поинтересовалась Мицури, наблюдая, с какой сосредоточенностью Шинобу ощупывала и нюхала цветы. — Конечно, — Кочо улыбается, ощущая приятный аромат нескольких растений, смешавшихся воедино. Указывая на календулу и алоэ, протягивает несколько серебряных монет, забирая протянутый кулёк, — позывы тошноты не отступают? — Наоборот! Твой отвар бесподобен, мне стало легче! — радостно делится Канроджи, складывая ладони в кулачки. Шинобу удовлетворённо приподнимает уголки губ. В голове кипят мысли о предстоящей миссии. С даймё из северной провинции она не знакома, слышала лишь некоторые слухи, в правдивость которых не спешила верить. Людские слова часто бывают превратны и лицемерны. Но и даймё, имевших подлинную гордость и честь, она встречала редко. Сама же Кочо на службе у князей не состояла, выполняла поручения лишь одного сёгуна.                                        *** Шинобу никогда не питала особой любви к самураям, хотя сама и являлась им. Многие из них нарочито выстраивали образ угрожающего зверя, в то время как являлись запуганными скотами. После смерти Канаэ некоторых из них она возненавидела всем сердцем. Поклявшиеся сражаться за лучшее будущее, они лишь разбавляли своё веселье в сакэ и в компании девушек из квартала удовольствий. Сама Шинобу нередко бывала в Ёсиваре, чаще по делам, реже из-за желания отдохнуть, кануть в небытие и забыться в алкоголе. К спиртному она притрагивалась лишь в крайних случаях, потому что, по сути, порицала пьяниц. Превыше всего Кочо ценила честность и доброту. Потому что покойная сестра была олицетворением этих слов. Потому что после своей смерти она оставила глубокую рану, которая так и не зажила, гноилась и кровоточила, а Шинобу любила ковырнуть её поглубже, ощущая собственное бессилие. Иногда казалось, что после смерти Канаэ жить было незачем. Но Шинобу жила. Шинобу не могла умереть просто так. — Мастер, всё будет хорошо..? Канао неуверенно мнётся у сёдзи, наблюдая за последними приготовлениями к грядущей миссии не кровной сестры. Дышит ровно, но пальцы рук трутся друг о друга, выдавая беспокойство. Канао была скупа на эмоции, и любое их проявление Шинобу принимала с искренним счастьем. Канаэ бы гордилась. — Не стоит переживать. Если сёгун доверил мне это дело, значит, я обязана справиться, — пытается подбодрить, вымученно улыбается, но столь уверенно, что Канао выдыхает. Шинобу остаётся лишь тщательнее держать маску счастья. В те редкие мгновения, когда равнодушие казалось почти настоящим, злость вновь пробиралась по венам, оставляя клеймо увядших цветов, что никогда не исчезнут, даже если оставят после себя только гниль и зловоние. Такое не забывается. Такое обрастает шипами, вонзаясь колом в грудь, и сочиться кровью до самой смерти. — Возможно, миссия затянется надолго. Не могу сказать точно, когда вернусь, но я оставляю поместье на тебя и Аой, — мягко проговаривает Шинобу, глядя на склянки с ядом. Опасно брать их в обычном виде, стоило бы замаскировать в лекарства, которые Кочо также берёт с собой. Удивительно, что за столько лет работы она впервые отправится во владения северных даймё, чьи достижения, к слову, на слуху у многих. Несмотря на то, что каждый второй год, по обычаю санкин котай, даймё должны были приезжать в резиденцию сёгуна на год, Шинобу просто бы не смогла его запомнить, по столь простой причине, что этот даймё вступил на свой пост от силы год назад. К слову, под «севером» подразумевался регион Тохоку, находящийся на острове Хонсю. Стоило как следует всё изучить, а лишь потом действовать. — Можете положиться на нас. Шинобу кивает, поправляя излюбленное хаори с узорами бабочки. Тёмно-фиолетовые хакама шуршат при движении в момент, когда она тянется к катане, дабы вложить её в ножны. Несмотря на грядущую роль лекаря, иметь оружие при себе было необходимостью. Умереть она могла при любых обстоятельствах. Самурай без меча, как птица без крыльев. Шинобу вновь смотрит на Канао. Девушка шестнадцати лет, которая стала её сестрой так внезапно. Сама Шинобу полюбила её как родную, да и внешне они были довольно схожи. Цуюри была её отдушиной, была самым близким и любимым человеком после смерти старшей сестры. Шинобу знала — Канао чувствует то же самое, хотя и не может выразить чувства в полной мере. Шинобу останавливается в нескольких сантиметрах от Канао и правой ладонью тянется к её макушке. Нежно поглаживая, как мать ребёнка, смотрит с теплотой. Наверное, многие ощущали материнскую любовь, исходящую от Кочо, ведь она мастерски умела подбирать к каждому человеку свой подход, давила на нужные точки и была натурой спокойной, вдумчивой. Щёки Канао вмиг заалели, и зрачки забегали по помещению, остановившись на деревянном полу. Пальцы рук сжались на плотной ткани тренировочного кимоно, слегка дрожа. Шинобу лишь улыбнулась в ответ. Тот мальчишка действовал на неё слишком сильно, и Кочо не могла не радоваться. Надо же, сестра была права даже здесь. — Не могли бы вы исполнить одну мою просьбу? — Какую? — слегка удивлённо спрашивает Шинобу, заранее понимая, что исполнит любое её желание. — Когда вернётесь, давайте вместе надуем мыльных пузырей? — Конечно. В голове проскальзывают воспоминания в которых Канао старательно и долго надувает эти самые пузыри, с интересом рассматривая как те летят высь, некоторые лопаются, другие же растворяются в небе. Это было её любым занятием и наверное оно им стало по той простой причине, что Цуюри была девушкой наблюдательной и часто уходящей в свои мысли. Под стать её тихой натуре. В воздухе пробивается аромат сакуры.  Шинобу вмиг напрягается стоит учуять до боли знакомый родной аромат. В узком длинном коридоре слышится скрип половиц, будто под давлением чьего-то веса. Кочо долго не решается поднять свои очи, упрямо смотря только на Цуюри. Та что-то тихо говорит, но как бы Шинобу не пыталась понять смысл её слов, они лишь вибрируют и растворяются в барабанных перепонках. Шинобу медленно сглатывает, в лице же ноль эмоций. Это уже бывало. Нужно лишь успокоиться. Вдох. Выдох.  — Мастер..? Взгляд невольно поднимается. У проёма, облокотившись на твёрдую поверхность, стоит Канаэ. Та улыбается, смотря в фасетчатые глаза. Из её губ вытекает бордовая жидкость, медленно стекающая по подбородку. Смотреть вниз совершенно не хочется. Снова она увидит это месиво из внутренних органов, лоскуты ткани, держащиеся на нитках и подрагивающие колени. В комнате тихо. Тихо, но крик Канаэ достигает её уш в мгновения ока. Шинобу уже не в силах дышать.  — Всё хорошо, просто усталость. Шинобу вымученно улыбается и просит Цуюри выйти. Та колеблется пару минут, но понимает, тут она бессильна. Сглотнув, Канао быстро кланяться и удаляется прочь. Шинобу беззвучно падает на пол, наконец не видя покойную сестру. Та осталась за закрытыми сёдзи, тихо плакать и просить прощения. Шинобу тяжело дышит, хватая ртом горячий воздух. Со лба текут капли пота, а ладони мякнут на татами.                                     *** — Сёгун обеспокоен тем, что даймё могут заполучить автономность. Грядёт великая чистка.  Мужчина, носивший титул военного феодала, удовлетворённо ухмыльнулся и потянулся к цилиндрической чашке. Преподнеся её к губам, он неторопливо отпил несколько мелких глотков, чувствуя, как жидкость разливается по горлу. Взгляд, слегла рассеянный, смотрит со смешинками.  — Вот как. Всё, как и предполагал Гютаро-кун, — в истоме протягивает Доума, слегка покачивая сосуд и улыбаясь точно звериной улыбкой. Доума переключает внимание на миниатюрную куртизанку. Та сидела напротив с присущим лишь её рангу величием, отпивая бесцветную жидкость и с привычной грацией придерживая сложные складки пёстрого кимано. Дива имела статус ойран, а потому и держалась столь важно. Доума лишь лицемерно усмехнулся. Беседовать с ней было скучно — такая же, как и другие.  — На данный момент под надзор причислены все те, чьи земли стремительно прирастают новыми участками, а число поданных растёт.  — Сёгун столь жалок и труслив, не думаешь, Койнацу?  Доума рассмеялся, наблюдая за её замешательством. Девушка прикусила губу, не смея распространяться грязными словами в адрес военного диктатора. Интересно, понимала ли она, что после этой ночи ей всё равно суждено умереть? Не стоило так переживать и стараться выглядеть святошей. Святость сама по себе Доуму не раздражала — он и сам был олицетворением этого слова, главой культа Вечного Рая, спасителем для всех бедняг и отверженных. Доума даровал им счастья взамен на их горе. Молился за них, плакал за них. Только вот почему-то некоторые плевали ему в лицо, тихо и громко ненавидя и желая ему вечного ада.   Доносчик удалился из комнаты, а блондин потянулся к девушке, увлекая её в глубокий поцелуй. Та смиренно обвила его широкие плечи своими нежными ладонями, прижимаясь теснее. Доума уже представил, как привяжет её к ножке деревянного стола, обнажённую и беззащитную, как вытащит вакидзаси из внутреннего кармана и дарует ей покой, коего она так заслуживала.