Глава 4. Назад в прошлое.

Шинобу по натуре своей была запальчивым человеком. Отнюдь не до безумия. Её венки у лба легко вздувались, покуда брови хмурились — то ли от злости, то ли уже просто по привычке. Напряжённый и раздражённый вид был её постоянным образом, въевшимся так, словно она была рождена для того, чтобы вечно смотреть исподлобья и скрещивать руки у груди, недовольно цокая на то, что приносило вспыльчивую реакцию. Канаэ казалось, что младшенькая стала такой лишь из-за влияния самурайского воспитания, закалившего в ней твёрдый огненный стержень воли. Имея хрупкое, маленькое тельце, Шинобу с особым трудом приходилось выполнять задачи, поставленные перед ней кодексом бусидо. И порой, глядя на измождённое, израненное тело сестры, Канаэ начинала сильно волноваться, обдумывая правильность своего решения. — А кому сейчас легко, Нэ-сан? С сестрой она старалась говорить учтиво, никогда не позволяла себе колкости или буйности. Другим говорила легко и просто, но Канаэ — никогда. — Моё обучение закончится через год, а потому оставлять его у меня и в мыслях нет. — спокойно проговаривала Шинобу, оттачивая взмахи деревянным мечом. Её ладони, покрытые мозолями и порезами, едва заметно дрожали, свидетельствуя о постоянной усталости. И Канаэ замолкала, в немом согласии, не смея противиться решению сестры. И этот разговор стал последним, прежде чем Канаэ перестала даже намекать об этом. Она не имела права. Особенно после того, как они обе дали обещание друг другу. Их родители погибли, когда Шинобу было шесть лет. И тогда, несмотря на свою внешнюю хрупкость, в Шинобу загорелась жгучая ярость, её сердце заполонили ненависть и глубокое горе.  Кровные сёстры, что были так похожи внешней красотой, но одновременно с этим слишком разные внутри. Доброту Канаэ всегда топтали — безжалостно и грубо, знаменуя её скоротечную жизнь, словно нашёптывая, что она слишком нежный бутон, который не успеет распуститься вовремя. Но для Шинобу она была слишком недосягаемым прекрасным цветком. Канаэ, несмотря на свою мягкую натуру, была на удивление сильным бойцом. Так о ней отзывались её сотоварищи. Но Шинобу и сама знала, что её сестра была сильнее многих, и сила эта была не только физическая. В те же четырнадцать лет Канаэ наконец отвела её на открытую казнь. Не то чтобы Шинобу никогда не видела, как верхнюю часть тела безжалостно отсекали, видела, и не раз. Но чтобы старшая сама проявила инициативу в этом деле? — Виновник — юноша шестнадцати лет. Обычный воришка, которому не свезло попасть на территорию, охраняемую ответственным самураем, — делится Канаэ, полируя свою катану. Её лицо остаётся спокойным, обыденным, и Шинобу заинтересованно ждёт продолжения. — Ну и решили его казнить, показать народу, что бывает с теми, кто приспособился к столь мелочным делам. — Пожалуй, потому что воровство слишком распространилось, — бесстрастно выдаёт Шинобу, облокотившись о стенку. Таких обычно сразу убивали. — Но почему ты вдруг захотела пойти туда со мной? — Как-никак я твой учитель, — с улыбкой напоминает девушка, откладывая лезвие в сторону. — Да и, если говорить без умолчаний, личная миссия от даймё. Вот оно что. Являясь самураем, Канаэ была загружена разными делами — ничего удивительного. Среди элитных воинов женщин было крайне мало, и назывались они онна-бугэйся. Использовали отдельный вид оружия, но Канаэ была удобна именно катана. Как и Шинобу. Мало кто относился к ним с полным достоинством, которое они точно заслуживали. Женщины в глазах мужчин были слабыми созданиями, способными лишь продолжать род и ухаживать за мужьями, исполняя любой их каприз. — Что на этот раз? — Работорговец, скупающий детей и использующий их в своих корыстных целях, — в голосе проскакивает горечь, но Канаэ незамедлительно прячет её в локонах своих волос, продолжая с прежним спокойствием. — Мне велено отыскать и убить его. Дети же будут переданы даймё, который и распорядится их будущим. По некоторым источникам, в последний раз он был замечен в поселении Эдо, там же и проходит казнь, на которую мы придём. Шинобу недоверчиво сощурилась. С чего вдруг её господину помогать детям? Какая ему с этого выгода? Работорговля была легальным делом, настолько распространённым, что не вызывала шока и отвращения. Канаэ наверняка понимала все нюансы и также понимала, что перечить господину — несмываемый позор для неё. — А ты уверена, что твой даймё не воспользуется детьми для личной выгоды? — её голос твёрже любой стали, а ладони столь напряжены, что невольно оставляют красные отметины на белой коже. — Понимаю твои опасения, — Канаэ неторопливо встаёт, хватая своё оружие, чтобы засунуть его в ножны. Её движения столь лёгкие, будто бы в её руках не оружие, испачканное чужой кровью, а бамбуковый веер, оклеенный бумагой васи, на которой были бы изображены хрупкие воздушные создания. — Думаю, я вряд ли передам их ему. Просто я ещё не придумала, как их спасти. Канаэ изливается прозрачно и честно. Быть может, ждёт совета от младшей сестры, в лице которой скользит лёгкое волнение. Но ведь именно Канаэ всегда принимала столь важные решения. Если князь догадается о её своеволии, то в лучшем случае оставит на ней пару увечий, в худшем же — убьёт. — Я знаю, что он меня не убьёт. По крайней мере, не сейчас. Словно прочитав её волнующие мысли, парирует онна-бугэйся, всматриваясь в фиолетовые глаза. Шинобу смотрит с непониманием. Но стоит вспомнить его облик, как на губах выступает презрительная усмешка. — Намекаешь на его манию к девушкам? Или на его лживое лицо добродетеля? Одного не пойму: для чего ему казаться столь святым? Канаэ замолкает. В голове проскальзывает образ её господина. Длинные волосы цвета латуни, радужные глаза, которые поражали своей палитрой и убеждали верить в то, что он и впрямь божий ребёнок. Многие благоговели от одного его вида, не в силах отказать в его просьбах. Но было в нём что-то, что заставляло опасливо пятиться назад, нутром ощущая его двоякость. Но Канаэ не обременяла её служба. Для неё было лучше служить тому, с кем можно было обманчиво договориться, чем с тем, кто был готов убить за косой взгляд. Шинобу же всеми фибрами души ощущала, что он был опаснее кого-либо. Люди, умеющие так хорошо маскировать свою внутреннюю гниль, были способны на поистине ужасные вещи. — В любом случае постараемся их спасти, — тихо проговаривает мечница, стараясь звучать бодрее. — Заодно поглядим на твой прогресс. Шинобу вмиг загорается, с довольной ухмылкой отмечая свои небольшие достижения. Нэ-сан определённо будет довольна! Возбуждение накатывает новой волной от осознания, что осталось совсем немного. Скоро Шинобу гордо сможет заявить о себе! Даже если физически она слаба — плевать, ибо, чтобы убить человека, не обязательно отрубать голову. И на чужие насмешки она старалась отвечать лишь презрительным взглядом, хотя, чего таить, оставаясь наедине с собой, иногда падала духом. Ну где это видано, чтобы самурай не мог отсекать голову?! Но Шинобу старалась на этом не зацикливаться, прикрывая свой «недуг» другими сильными сторонами — а именно блестящими познаниями в медицине и знании трав, которые она активно использовала для создания ядов. Обычное увлечение, ставшее её главным преимуществом в бою. В начале своего пути стиль Шинобу напоминал безбашенный бой насекомого, готового вонзить своё жало без страха и жалости. Её рывки были грубы и предельно точны, в то время как от её катаны веяло хрупкостью, обнажающей истинность хозяйки. Лезвие её такое же тонкое, как и она сама, но ножны хранят в себе свои уникальные ядовитые функции. — Казнь будет совершена через несколько недель, в путь отправимся завтра. — Канаэ делает несколько лёгких шагов к сёдзи и медленными движениями раскрывает их, рассматривая цветущий сад. Пруд, множество растений и бабочек. Старшая Кочо до ужаса любила сажать различные цветы, заботясь о них всё своё свободное время. Это дело было её отдушиной; быть может, по этой причине растений было донельзя много. Шинобу лишь хмыкает, дёргает губами и прощается, семеня к выходу из поместья. В сердце бьётся необъяснимая тревога, мерзкий страх, медленно нарастающий в её лёгких. Порой сестра бывала безрассудной. И шло это качество от излишка доброты в её мягкой душе!                                *** Жизнь никогда не цвела розовыми бутонами, не стелилась туманом по душе, извиваясь в нужных направлениях. Нет. Она всегда представлялась судьбой-злодейкой, хохочущей над невзгодами и печалями. Шинобу слишком хорошо её изучила. Родители погибли, когда ей было шесть лет. И смерть их была не героической, не на поле боя (чего уж там — они были простыми лекарями, передавшими знания своего ремесла детям). Они направлялись в другой город за особыми растениями для отвара и были убиты обыкновенными ронинами. Вот так просто, без суда и следствий, похороненные тихо, без огласки. Тогда сёстры смогли осознать лёгкую правду: если ты не обладаешь силой, то будь готов отдать свою жизнь. Именно поэтому в столь юном возрасте девочки впервые взяли в свои маленькие ладони деревянные мечи. Стоило ли говорить, сколь тяжек был путь самурая? — Прикладывай больше сил! Чего ты тут голову уродуешь?! Первый приказ, озвученный для Канаэ после обряда совершеннолетия и получения настоящего боевого меча, была казнь. Канаэ лихорадочно смотрела по сторонам, ощущая сильное давление в груди. К горлу подступала рвота, смешиваясь с её отвращением и желанием исчезнуть из этого мира. Перед ней лежал труп женщины, запачканный кровью и грязью земли. Кочо тяжело дышала, стараясь сфокусировать зрение, предательски расплывающееся по сторонам. Стоило моргнуть — как взгляд вновь устремлялся к месиву плоти, созданному ею же несколько минут назад. Её руки купались в бордовой жидкости, тряслись и не верили, что убили человека. Даже если, по словам наставника, это была грязная проститутка, убившая своего господина и заслуживающая смерти. А что подумает Шинобу, если увидит, какими извращениями занимается её старшая сестра, пока та дожидается её возвращения, не подозревая ни о чём?! А что же будет делать сама Шинобу, когда ей предстоит столь грязное дело? Канаэ качнула головой, убеждённая, что это действие поможет отогнать лишние мысли, и замахнулась мечом, наконец отрубив голову. Вместе с головой укатилась и её совесть. Чтобы быть воином, ей пришлось убить собственную доброту. Бегать по раскалённому углю было ничем по сравнению с тем, что она сделала сегодня. Тогда болели нижние конечности, сегодня же изнывала душа. Но Канаэ не покачнулась. Проплакала всю ночь, а с рассветом прицепила обыденную улыбку.                              *** — И чего тебе приспичило стать самураем? Грубый голос разрезал воздух, пробираясь к её слуху внезапно. Канаэ опешила от вопроса, перестав взмахивать деревянным мечом. Взглянув на своего ровесника, имевшего копну белых волос и парочку шрамов на теле, Канаэ приподняла уголки губ и по-доброму, как обычно, улыбнулась. Её слегка поразила заинтересованность юноши, относившегося к ней с пренебрежением и раздражительностью, а потому она осторожно подошла вперёд. — Я хочу стать самураем, чтобы оберегать свою младшую сестру, Шинадзугава-сан, — хлопнув ресницами, девушка подправила пряди волос, от пота слипшиеся на лбу, и с интересом продолжила: — Я слышала, что у вас тоже есть младший брат. Шинадзугава недовольно зашевелил бровями, тяжело выдохнув через ноздри. Девчонка удумала о его искреннем желании узнать о её прошлом, а на деле его просто попросили составить ей компанию в спарринге. Драться с девушкой было унизительно и стыдно! Он не какой-то слабак, а уж тем более не трус, выбирающий в партнёры кого послабее. А тут ему просто не оставили выбора! — Довольно. — Бесстрастно проговорил юноша, вынимая деревянный меч. В его действиях отобразился вызов, намёк о причине его пребывания рядом с ней. Канаэ на секунду застыла, нелепо наблюдая за вытянутой рукой, но его незамедлительное приближение заставило её напрячься и отразить удар, бесшумно приземлившись на метр назад. — Если хотели сразиться, стоило просто сказать, — мягко прошептала девушка, не ощущая никакой обиды. Практически каждый воин был такой: амбициозный, грозный и порой заносчивый. Она на их фоне казалась совершенно не к месту. — А ты думала, я пришёл коротать ценный ресурс на милые беседы? — с ухмылкой парировал Санеми, отчего-то ощущая резкую волну возбуждения. Пальцы сильней сжали рукоять, тело смиренно ожидало действий от противника. Канаэ промолчала и резким рывком оказалась позади него, разрезая воздух у его ног. Санеми вмиг совершил прыжок, а затем ударил рукояткой по её плечу, заставив Канаэ слегка покачнуться. — Здесь не место для искренности и сострадания, — между делом выплёвывает Шинадзугава, всем своим весом наваливаясь на её меч. — Если не отбросишь эти жалкие качества, подохнешь на первой же миссии. В голове всплывают мысли о кодексе бусидо. О семи главных добродетелях самурая. О том, как им следует жить, на что опираться. Быть хорошим человеком, но при этом без колебания обезглавливать или же отдавать жизнь за господина. Всё это резонировало в её мыслях, так что Канаэ почувствовала скрежет рёбер и несвойственное раздражение. Почему каждый второй указывал ей то, кем ей быть и как себя вести?! Почему практически каждый так желал создать из неё идеального убийцу, с наслаждением забирающего чужие жизни? Канаэ такой не была и никогда не будет. Ей пришлось скользнуть по этому пути, и назад дороги уже не было. — Не вам меня нравоучать, Шинадзугава-сан! С какой-то досадой, надрывисто проговорила Кочо, ощущая неистовый гнев. Собрав всю силу в ладонях, она выловила момент, когда противник открылся сверху, и нанесла решающий удар в грудь. Санеми зашипел от боли, но следующей ловкой комбинацией ударил по её оружию, тем самым отбросив его в сторону, а дальше опрокинул и её тело, нависнув в победной позе: деревянная вещь уткнулась ей в горло, а мощное тело зажало между собой. Выбраться было невозможно. — Может, я и не имею на это право, но будет лучше, если это скажу я, а не твой будущий господин, что дарует тебе позорный статус ронина. Жгучая правда режет больнее лезвия — даже катана, рассекающая плоть, не причиняет такой глубокой раны. Канаэ чувствует, как остриё этих слов входит под рёбра, холодное и беспощадное, и с силой сдерживает слёзы обиды. Горло сдавливает спазм, будто невидимая рука сжимает его изнутри. Она стоит посреди цветущего сада, который так любила сажать. Вокруг — безмятежность: пруд отражает чистое небо, бабочки беспечно порхают над деревом сакуры, стрекозы застыли в воздухе, сверкая крыльями. Этот мир даже не замечает, что внутри неё сейчас рушится всё. Четырнадцатилетняя девочка, потерявшая родителей, но не светлое сердце, ощущает безумное желание смерти. Оно приходит не как гром, не как удар — оно вползает тихо, как утренний туман над водой. Ей кажется, что если она закроет глаза и сделает шаг в пруд, вода сомкнётся над головой мягко, почти ласково. И тогда не нужно будет больше улыбаться, когда хочется кричать. Не нужно будет держать спину прямо, когда внутри всё переломлено. На секунду. На столь короткое время её заполняет мысль, что умереть не так уж и плохо. «Мне нравится твоя доброта. Не слушай ты этих никчёмных идиотов!» Слова Шинобу всплывают неожиданно, совершенно не по её желанию, но Кочо вмиг ощущает, как путы сомнений отпускают её, возвращая прежнюю истинную сущность. Какое ей дело до других, если родная сестра так любит её такой, какая она есть? И плевать на этот мир, что так её возненавидел; она будет жить по зову сердца, среди тех, кто любит её настоящее нутро и не злословит на девичью открытость. — Спасибо за совет, Шинадзугава-сан. Но я, пожалуй, сделаю вид, что ничего не слышала. — Её уста трогает беззаботная, запальчивая улыбка, столь радостная, что Санеми поневоле своей ощущает укор совести и смятения. Ладонь с мечом обмякает, но глаза сверкают прежней сталью, не желая отступать. Насильно подавив в себе буйные эмоции, будущий самурай осознаёт одну простую истину: эту девчонку уже не изменить. Шинадзугава недовольно бурчит и уходит прочь, оставляя девушку в гордом одиночестве. Она не спешит вставать с грязной земли. Лёжа на спине, она глядит на чистое голубое небо и прислушивается к пению птиц. Неотвязные мысли больше не скребут сердце.                                                  *** От Тамба до города Эдо они дошли за две недели. Шинобу щепетильно подошла к этому делу: взяла несколько колб со своими ядами, настоящую катану, созданную под неё, и несколько вещей для оказания первой помощи. В юном теле бурлила энергия и нетерпение, сравнимое с ребёнком, что так жаждал заполучить желаемую деревянную фигурку. Это задание могло стать важной ступенькой в её обучении, могло научить чему-то полезному, что несомненно стало бы ценным опытом. К любому делу Шинобу подходила с крайней серьёзностью, стараясь довести его до совершенства.  Город Эдо представлял собой рыбацкую деревню, над которой возвышалась мрачная, деревоземляная крепость с глубокими рвами, созданная для контроля реки и залива, а также служившая опорным пунктом для самураев, контролирующих провинцию Мусаси. По сравнению с Киото здесь было пусто и нелюдимо. Жителями города являлись самураи, их подданные и семьи. И с недавнего времени сёгун распорядился принудительным заселением. Но людей всё также было немного. — И как мы найдём того работорговца? — лениво протянула Шинобу, рассматривая скудное поселение. Её вопрос повис в воздухе вместе с запахом тухлой рыбы и сырости. Старшая Кочо внимательно оглядела ближайшую местность и шагнула вперёд, взглядом давая понять, чтобы младшая шла следом. — Для начала — казнь. Там мы всё и поймём, — решительно заключила Канаэ. Так, словно была уверена, что судьба столкнёт их именно там. Шинобу лишь кивнула, всецело доверяя опыту и чутью старшей. Они шли в молчании, серые массы сливались с людьми: они словно являлись отражением места, где жили, работали и растили потомство. Тучи заполонили небо, погода не радовала сестёр всю дорогу — затянувшиеся дожди порядком раздражали, норовя оставить на лбу Шинобу мелкие морщинки. Канаэ же не унывала, как обычно. Стоило пройти несколько сотен метров, как взгляд скользнул по скопившейся группе людей. Перед ними был сооружён деревянный эшафот, на котором возвышалась мужская фигура. Палач. Тот, кто без сожаления заберёт чужую жизнь. Среди людей были и женщины, и пожилые, и даже дети. Шинобу смотрела на их вытянутые лица, в которых читалось напряжение с каплей постыдного интереса. Шёпот заполонил уши. Они со смирением ожидали предстоящего зрелища. — Шинобу, будь настороже, — прошептала мечница, медленно оглядывая всех присутствующих. Шинобу могла лишь догадываться о причине её полной уверенности в том, что встретить их цель они должны были здесь. Быть может, какие-то детали от господина, которые она решила не озвучивать вслух. Стоя на месте, будущая онна-бугэйся решила скоротать время, подслушивая чужие разговоры. Говорили в основном о насущном — о неурожае, поборах и нехватке риса, но обрывки одного разговора заставили Кочо заинтересованно навострить уши. — Совсем кроха! При этом на лице никаких эмоций. Так и сидела, глядя куда-то вперёд. — Бедняжка! Детская жизнь для них не стоит ничего. Лишь бы разбогатеть! Да и сейчас… Кочо подошла чуть ближе к женщинам, казавшимся, что разговаривают они предельно осторожно и тихо. Их пальцы рук мягко обременяли губы, чуть постукивая по ним. Хотелось подойти и прямо вопросить, о ком идёт речь, и убедиться, не связано ли это с их делом. Но стоило сделать маленький шаг, как толпа загудела громче, привлекая всё внимание на эшафот. Вывели осуждённого. Грязного, худощавого парня, чуть старше самой Шинобу. Своим помутневшим взглядом он изо всех сил передвигал ногами, но получалось это худо. Его тащили за шкирку, с нажимом и неким раздражением, подобно блохастому коту. Он не сопротивлялся. — Слушайте все! Голос у мужчины, оказался звучным — низкий баритон, заполонивший собой всё пространство. Фигура палача представляла собой мускулистое тело, рукава были завязаны тасуки, отчего можно было рассмотреть кожу цвета обгоревшего риса. — Сегодня по воле нашего господина совершится правосудие! — Его речам внимали все, время будто остановилось, оставляя в этом мире лишь чёрную фигуру, подобно хищнику, нависающему перед хилой жертвой. — Перед вами тот, кто осмелился нарушить законы наших земель, а потому понесёт соответствующее наказание, став для вас напоминанием о том, что случается с теми, кто идёт против воли господина! Парень наконец задёргался — не в надежде сбежать (конечно, это было невозможно), то, что с ним происходило, было людским существом — дикий, неописуемый страх перед смертью. Слёзы полились ручьём. Шинобу почувствовала, как пальцы рук инстинктивно сжимаются на рукоятке катаны. — Смотри внимательно, — шёпот Канаэ пронёсся по коже, покрывая её мурашками и очередным напоминанием: в этом мире вершит лишь власть и сила. А они могут лишь очистить его на самую малость, совершая до смеха мелкие благодеяния. — Это тоже часть нашего пути. Смотреть и помнить. И Шинобу смотрела. Мозолистые руки с лёгкостью поставили виновного на колени, надавив на голову, тем самым опуская её точно в пол. Послышались тяжёлые вдохи. Кто-то даже заплакал — быть может, родня мальчишки. Катана незамедлительно рассекла голову. Тело качнулось в сторону, упало намертво, заявляя, что его владелец более не существовал. Образовалась небольшая лужица крови. Шинобу не почувствовала ничего. Ни отвращения, ни страха. Она лишь наблюдала, как бордовая жидкость залила серые доски, смешиваясь с грязью. Это была их вынужденная реальность. Со смертью парня прошло несколько минут, и люди начали расходиться, спеша к повседневной рутине. И следующая речь, что услышали сёстры, стала толстой нитью к разгадке виновника миссии. — Жаль, что помер, я бы прибрал его к себе, — насмешливо посмеиваясь, заявил мужчина на вид сорока лет. — Да и мысль у меня в голове проскочила: будь бы там Канао — даже бы не шелохнулась! — Вольно вам, крадёте детей направо и налево! Хоть бы со мной поделились, — намеренно обиженно прошептал его собеседник, получая некое удовольствие от разговора. — Давно ведь прошу отдать мне Канао. — Уж прости, она слишком ценный товар. Говорить об этом так открыто было позволено. Быть может, кто-то бы и осудил, посмотрел бы косо, но не посмел бы подойти и в чём-то обвинить. Но Кочо были настроены серьёзно, даже если бы не существовало той миссии, они бы всё равно не смогли пройти мимо. Имея статус самурая, Канаэ была вправе убить его без суда и следствий, что было очень удобно. — Прошу прощения, господин, — Канаэ оказалась рядом с ними за пару секунд. Нацеплять на лицо дружелюбную улыбку было не обязательно — на её устах она сверкала вечно. — Боюсь показаться грубой, но волей случая я услышала о вашем разговоре. Мужчины нахмурились, стоило увидеть катану за поясом, но Канаэ лишь невинно потупилась на них, не обращая никакого внимания на своё оружие. — Подслушала, — подобрав более подходящее слово, констатировал первый. — Так вот, быть может, вы бы проявили милость и дали бы нам возможность купить одного? — не принимая во внимание замечание, продолжила Канаэ. Её ладонь скользнула за пазуху, извлекая оттуда связку китайских монет. Послышался звон металла. Шинобу в это время стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Нэ-сан справится с этим сама, а если понадобится помощь, то Шинобу сразу вынет катану из ножен. Мужчины переглянулись. Тот, что постарше, с глубокими морщинами у рта, вдруг плотоядно усмехнулся, разглядывая Канаэ. Его взгляд остановился на её лице — юном и слишком красивом. — Монеты? — нарочито мягко произнёс работорговец. — Товар, о котором идёт речь, не продаётся за монеты. Он обменивается на красоту. А вы выглядите крайне сносно. Второй, тот что помоложе, опасливо дёрнул его за рукав: — Ты что, с ума сошёл? Она же самурай! Вон катана за поясом, онна-бугэйся, не иначе! — Да какой из неё самурай? Ты погляди: небось оружие она получила за красивые глазки, быть может, задобрила главного… Канаэ не изменилась в лице. Та же мягкая улыбка, но Шинобу, стоявшая рядом, почувствовала, как воздух между ними сгустился. Нэ-сан не двигалась, но пространство вокруг неё вдруг стало упругим, как тетива перед выстрелом. — Вы не поняли, — тон стал более серьёзным, вызывающим. — Я хочу, чтобы вы показали, где находятся дети. — Смеешь угрожать?! Протянув правую ладонь к Кочо, он намеревался грубо схватить её за запястье, но девушка легко уклонилась, всего лишь отойдя на шаг влево. Решив более не церемониться, онна-бугэйся толкнула его по голеням, остриём прижав к земле. — Если не расскажете — лишитесь жизни. Шинобу заинтересованно глядела на сестру. Видеть её такой было непривычно. Словно крепкий панцирь внешней невозмутимости, блестевший напускной угрозой скорой атаки. Этих слов хватило. Хватило, чтобы их незамедлительно повели к месту, находившемуся на окраине города Эдо. Дети пребывали в небольшом деревянном домике. Старом, сыром и пропитанном запахом пота и всякой дряни. Кто-то сиротливо сидел в углу, не реагируя ни на что; кто-то пытался занять себя делом — наблюдением за муравьями, неспешно шагавшими из одной стороны в другую. Они были грязными, голодными и донельзя худющими. Шинобу невольно поморщилась. Быть может, от смрада. — Можете выбирать любого, кроме той девчонки, — стараясь сохранить свою важность, он указал на девочку лет, наверное, двенадцати, немигающим взглядом смотрящую на них. На ней было потрёпанное, разорванное местами кимоно, а волосы были похожи на кустарник, за которым давно не ухаживали. — Она уже продана. Канаэ взглянула на неё. Смотреть на столь беспомощных хрупких созданий удавалось с трудом. Хотелось стиснуть в объятиях каждого, прикрыть глаза и пообещать, что она спасёт их из этого ада. И в голову даже начали пробираться сносные идеи. — Как тебя зовут? — прикоснувшись к её ладони, маленькой и запачканной в саже, мечница с трепетом улыбнулась, желая обволочь её чувством защищённости и доверия. Но девочка лишь пару раз моргнула и отвела взгляд, не удостоив её ответом. Канаэ глядела на её тёмно-сиреневые глаза и видела в них что-то знакомое, донельзя родное. Откуда-то взялось неумолимое желание забрать её с собой, понять, почему сердце так внезапно остро отреагировало на неё. Внешне она сильно походила на саму Канаэ и Шинобу. Словно их младшая сестра. Атмосфера давила своим мрачным увяданием, покрытым истерзанными телами бывших беспризорников, ставших чужим имуществом. Им словно не было дела до двух миловидных девиц, они не видели в них спасения, надежды. В их глазах читалась гнетущая тоска и взрослое осознание безысходности. Но были и те, кто ребячески ревел — тихо, едва заметно. — Чёрт, сказал же..! Договорить мужчина не успел. Послышался звон катаны, прежде чем рассеклась людская плоть. Канаэ застыла от шока, не в силах даже сглотнуть. Перед ней стоял Доума. В шёлковом красном кимоно, с игривой ухмылкой, рассматривающий творение своего подопечного. Сердце пропустило удар. — Отличная работа, Канаэ-чан! — в его пальцах зашуршал веер, обрамив половину лица. — Ну и во-о-нь! Шинобу сжала челюсть, от неожиданности сердце больно кольнуло по рёбрам. Этот ублюдок всё это время следил за ними! — Ох, погляжу, ты и младшую сестрёнку прихватила, — помахивая веером, Доума чуть шире улыбнулся Шинобу, с интересом разглядывая её взбухшие венки, выступившие после поклона. — Хм, как же тебя звали..? Блондин склонился в напускной задумчивости, оперевшись подбородком о кулак. — Господин, — Канаэ выпрямилась, загораживая собой фигуру младшей сестры, учтиво низко поклонилась и, не смотря в его глаза, проговорила: — Не думала, что вы сможете выкроить время, чтобы прийти сюда. Канаэ даже вообразить не могла, что он вздумает проследить за ними. Разве он не по локоть в делах?! — О, так уж сложилось, что у меня появились дела в Эдо! Вот уж совпадение, правда? — Напряжение доходило до предела. Доума в очередной раз играл роль глупца, упиваясь чужим страхом. Шинобу мысленно усмехалась. Ей доводилось наблюдать за ним издалека. Пустая оболочка, не имеющая никакого достоинства. Лишь грязные пороки. — Выведите детей и доставьте их в моё княжество, — мужчина повернулся к двум самураям, качнув головой в сторону сирот. — Ох, Канаэ-чан, ты знаешь, я уже стольких детей спас от этого жестокого мира! В моём вечном раю они смогут вновь обрести счастье! Канаэ передёрнулась, не в силах даже взглянуть на него. Боковым зрением она увидела, как детей волочат к выходу. И её смятение не скрылось от радужных глаз. — Господин, — Шинобу вдруг твёрдо заговорила, смотря точно в его глаза. Ладони сжались, больно впиваясь ногтями в бледную кожу, в надежде унять мелкую дрожь. — Прошу, отдайте нам ту девчонку, с которой разговаривала старшая сестра. Доума чуть удивлённо покосился на Шинобу. Мало кто осмеливался проявлять такую дерзость, даймё мог легко наказать за такую наглость. Но неистовая сила, пробирающаяся сквозь кожу, так и стремилась затуманить разум, убедить, что это было верным решением. — Просишь меня отдать мою собственность? Но какая мне с этого выгода? — с детским интересом вопросил мужчина. В его глазах играли смешинки, но безумие, скрывавшееся в каждом мускуле мужского лица, было невозможно скрыть от опытных глаз. — Я хорошо разбираюсь в медицине и ядах, — в горле образовался ком, который она с трудом проглотила. Беспечна. Как же она была беспечна в этот момент! — С вечными войнами, что происходят сейчас, лекари — бесценный товар. Я предлагаю вам себя. Жизнь за жизнь. Выпалив первое, что взбрело в голову, мечница с надеждой уставилась в пол, в ожидании ответа. — Твоя сестра служит мне. Вы живёте в моей провинции. Ты и так принадлежишь мне. Именно поэтому твоё согласие необязательно. И он был полностью прав. Сёстры родились и выросли в Киото, но после того, как Канаэ начала службу у Доумы, им пришлось переехать в провинцию Тамба, что находилась рядом с их родным домом. — В таком случае, если вы воспользуетесь силой, я отравлю всё ваше войско! Даже если это будет стоить мне жизни! Канаэ хотелось завыть от страха за Шинобу. Грудь ныла от сильного давления, впервые в жизни хотелось крепко прижать ладонь к губам младшей сестры, лишь бы она замолкла, лишь бы не играла с собственной жизнью. — Аха-ха-ха, смело с твоей стороны! — Его смех звучал звонко, наигранно, с нотками интереса. Впервые Шинобу видела столь легкомысленного человека,— Ладно, я согласен. Канаэ знала лишь одно: даймё провинции Тамба мог простить дерзость лишь до тех пор, пока его объект интереса не терял свою ценность. А для Доумы понятие ценности было двуликим. Тогда сёстры ещё не понимали, насколько безумным может быть человек.