Часть 2

      Зерно проросло быстро. На следующий день, в субботу, Арсений пытался работать дома. Лика уехала к подруге, в квартире царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем дизайнерских часов и шумом дождя за окном. Он сидел за компьютером, дорабатывая фасад очередного «комфорт-класса», но мысли путались. Взгляд раз за разом соскальзывал к большому панорамному окну, выходившему на застекленный балкон. За окном был серый мир, балкон пуст.       На периферии зрения что-то шевельнулось. Резко, как удар хлыста. Арсений обернулся к окну.       Он был там. Та же фигура. Мокрое пальто, стекающие капли. Он стоял на балконе в отражении. Не на реальном, пустом балконе, а на его отраженной копии, внутри стекла. Стоял спиной к квартире, лицом к отраженному дождю, абсолютно неподвижный. Но Арсений знал, он наблюдает. Он чувствовал этот взгляд, упирающийся ему в спину, как холодное лезвие.       Сердце заколотилось где-то в горле. Арсений вскочил, стул с грохотом упал на пол. Он подбежал к окну, руками, дрожащими от дикой смеси страха и ярости, нащупал ручку, распахнул створку. Холодный влажный воздух ворвался в комнату. Он высунулся на балкон. Никого. Пол сухой, если не считать свежих капель дождя из-за козырька. Ни следов, ни запаха, ничего.       — Наваждение, — прошипел он сам себе. — Бред. Пиздец, Ковалев, соберись.       Он захлопнул окно, сделал несколько глубоких вдохов, поправил упавший стул. Сел. Попытался сфокусироваться на экране. Белый лист графического редактора резанул глаза. Он потянулся к блокноту для эскизов, чтобы набросать идею от руки — это иногда помогало. Чистый лист бумаги, плотной, дорогой. И на нем, в левом нижнем углу, четкий, влажный отпечаток ладони. Не его ладони. Больше, шире. С длинными пальцами. Вода слегка размыла верхний слой бумаги.       Арсений отдернул руку, как от огня. Он не дышал. Просидел так минуту, может, пять, уставившись в отпечаток. Потом схватил блокнот, сорвал лист, смял его в тугой комок, понес в ванную. Сжег в раковине, спустил пепел в воду. Руки тряслись.       Когда вечером вернулась Лика, он попытался. Собирал слова в кучу, сбивался, жестикулировал.       — Лик, сегодня… на балконе, в окне… там кто-то был. Вернее, не был, а в отражении…       Она смотрела на него, милая, практичная Лика, с каплей дождя на кончике носа. Сначала с легким недоумением, потом с нарастающей тревогой. Не тревогой за его открытие, а тревогой за него.       — Сеня, ты просто загнался. Смотри, какие глаза… Темные круги. Проект этот твой, начальник… Давай я тебе травяного чаю сделаю. Или валерьяночки. Тебе надо отключиться.       — Да нет же, я не загнался! Вот смотри… — он махнул рукой к окну, но там уже темнело, и в стекле отражалась лишь уютная, теплая комната и его собственное, испуганное лицо.       — Сеня, — голос Лики стал мягким, врачующим. — Дорогой. Давай не будем. Завтра поедем за город, подышим воздухом. А лучше возьми отпуск. Срочно. Я серьезно.       Отпуск. Конечно. Отличное решение. Отдохнуть от галлюцинаций.       Но трещины уже пошли, тонкие, как паутина на стекле. В понедельник, перед уходом на работу, он поправлял галстук в зеркале в прихожей. Его отражение повторило движение с привычной долей секунды задержки. Но когда Арсений уже отступил, чтобы взять портфель, его двойник в зеркале все еще поправлял узел. И смотрел на него, а не на себя.       Арсений замер. Отражение опустило руки. И медленно, очень медленно, повернуло голову, следя за ним взглядом, когда настоящий Арсений боком двинулся к двери.       Он выскочил из квартиры, не помня как.       В витрине магазина у метро он увидел свое отражение, оно шло навстречу ему в потоке людей, тогда как сам он двигался вперед. Он застыл, люди толкали его сзади. Отражение тоже остановилось, уставившись. Потом растворилось в толпе.       А однажды утром был совсем пиздец. Он брился. Острая бритва скользила по щекам, счищая белую пену. Он сполоснул лезвие, отложил его на край раковины, потянулся за полотенцем. В зеркале его отражение все еще водило бритвой по своей щеке. Тупое, сосредоточенное, абсолютно серьезное выражение на его лице-копии. И глаза. Глаза смотрели прямо на Арсения, поверх бритвы, с холодным, методичным вниманием мясника.       Крика не было. Был тихий, звериный стон. И удар. Арсений не помнил, как сжал кулак. Он ударил. По своему отражению, по этим глазам. Зеркало с треском разлетелось, осколки брызнули во все стороны, звеня и падая в раковину, на пол. Острая боль пронзила костяшки, хлынула кровь. Он стоял, тяжело дыша, глядя на свою разбитую, искаженную в десятках осколков физиономию. Из каждой щепки на него смотрело по одному его глазу, полному ужаса.       На шум вбежала Лика. Увидела его, истекающего кровью среди осколков, с безумным взглядом. Ее собственный крик был полон настоящего, живого страха. Не за зеркало. За него. В тот вечер она впервые предложила ему сходить к «специалисту». Он молчал, давая ей перевязать руку. Мир вокруг был все таким же твердым, реальным. Но в каждой блестящей поверхности теперь таилась щель. И через эту щель за ним наблюдали.