Часть 3

      Мир раскололся окончательно. И из трещин полезло нечто большее, чем просто видения. Начались знаки. Или ему так казалось. Но грань между паранойей и мистическим преследованием стерлась нахуй.       На автобусной остановке, мокрой и пустынной, стоял старик в стоптанных ботинках. Он смотрел куда-то в пространство, бормотал себе под нос. Арсений, кутаясь в куртку, старался его не замечать. Старик вдруг повернул к нему невидящие, мутные глаза и произнес хрипло, отчеканивая каждое слово:       — Он уже близко. Он мокрый насквозь. Из воды он и пришел.       Арсений отпрянул. Старик снова уставился в никуда, словно и не говорил ничего.       В офисе уборщица, тетка Валя, которую он знал лет пять, мыла пол в коридоре. Проходя мимо, Арсений услышал ее бормотание:       — Стекло треснуло. Сквозь трещину лезет. Надо замазать, а то вылезет совсем. Совсем-совсем вылезет, и пиши пропало…       Он остановился как вкопанный.       — Что? Что вылезет, Валентина Ивановна?       Она подняла на него усталое, безразличное лицо.       — А? Кто вылезет? Да ничего не вылезет, Арсений Петрович. Пол мою. Грязища после дождей.       Он начал рыскать в интернете ночами. «Призрак в отражении», «двойник-предвестник смерти», «сущности из зеркал». Находил форумы параноиков, плохо переведенные японские городские легенды, бред эзотериков, продающих чистку ауры. Ничего конкретного. Ничего, что бы ложилось на его случай. Пока не наткнулся на архивную статью в онлайн-версии одной местной газеты. Десятилетней давности. Короткий пересказ. Серия нераскрытых убийств в Москве и области. Три жертвы. Мужчины. Находили их в пустующих помещениях, в подъездах, однажды в сауне. Объединяло одно: рядом с телом всегда было большое зеркало или окно. И выражение лиц. В отчете патологоанатома, процитированном журналистом, значилось: «Прижизненный спазм лицевой мускулатуры, характерный для крайней степени ужаса». Больше ничего. Статья заканчивалась стандартным «расследование продолжается». Он знал, что оно давно заброшено. Но леденящая связь была очевидна. Зеркала. Смерть. Ужас.       Кошмар перестал быть пассивным наблюдением. Теперь Он пытался навредить. Напасть. Убить.       Проснулся от холода. Как будто в спальне раскрыли окно. Лика спала рядом, теплое дыхание. Арсений открыл глаза. Напротив кровати, в темноте, стояло зеркало в полный рост. Они купили его недавно, Лике нравилось. Сейчас он ненавидел его лютой ненавистью. В зеркале отражалась темная спальня, силуэт кровати, их с Ликой тела под одеялом. И еще кое-что. В глубине отражения, там, где в реальности была стена, четко виднелась фигура. Стояла. Мокрое пальто капало на невидимый пол. Лица не было видно, но Арсений знал — это Он.       Фигура в зеркале медленно подняла руку. Длинный, бледный палец вытянулся. Сначала указал на спящую Лику. Задержался на несколько невыносимых секунд. Затем, с леденящей медлительностью, палец переместился. Нацелился прямо на Арсения. В сердце.       Арсений не мог пошевелиться. Паралич ужаса сковал его. Он только смотрел на этот палец, торчащий из мрака зеркального мира. Потом свет из окна от проезжающей машины скользнул по стеклу, и фигура растворилась. Он пролежал до утра, не смыкая глаз.       Утром обнаружил, что все зеркала в квартире: в прихожей, в ванной, даже маленькое декоративное в гостиной — завешаны. Полотенцами, покрывалами, скатертью. Сделала это Лика.       — Я не могу на это смотреть, — сказала она, и в ее голосе была не забота, а усталость и страх. Страх перед ним. — Я не могу видеть, как ты на них смотришь. Как будто ждешь, что оттуда кто-то выйдет.       Он хотел ее обнять, сказать, что она права, что ему нужна помощь. Но слова застряли в горле. Он кивнул.       Но отражения нашли другие выходы. Они были хитрее. В темном, выключенном экране плазменного телевизора, когда он проходил мимо, мелькал контур. В полированной нержавейке чайника, пока он пытался пить кофе, плавало искаженное пятно, похожее на лицо. В луже на асфальте, в которую он наступил, на миг сложилось отражение не неба, а чьих-то глаз. Лица он так и не видел четко. Оно было знакомым до мурашек, но неуловимым, как имя, вертящееся на языке.       А потом была лестничная клетка. Поздно вечером. Лика уехала к родителям, «поговорить, отдохнуть». Он возвращался из магазина с бутылкой виски, которую теперь пил регулярно. Лифт сломан. Он начал подниматься по бетонным пролетам. Свет был тусклый, одна лампа мигала с раздражающей частотой. На третьем этаже свет моргнул и погас на несколько секунд дольше обычного.       В этой вспышке темноты он увидел. В углу площадки, из тени, где обычно стояли детские коляски, на него надвигалась фигура. Мокрая, тяжелая, сочащаяся тьмой. Свет моргнул, она была на метр ближе. Еще моргнул, еще ближе. Не было звука шагов. Был только тихий, хлюпающий звук, как будто кто-то волочит по полу мокрый мешок.       Арсений ахнул, бросил бутылку. Она разбилась с грохотом. Он рванул вверх, к своей квартире. Сердце колотилось, ломая ребра. Свет мигал, и в каждом промежутке темноты мокрый силуэт возникал все ближе, будто телепортировался. Запах сырой земли, тины, стоячей воды из старой трубы накрыл его с головой.       Он не помнил, как споткнулся. Нога подвернулась на скользком (от воды? от виски?) бетоне. Он полетел вперед, вниз по лестнице. Мир превратился в калейдоскоп ударов, хруста, боли. Катился, бился о ступени, пытаясь зацепиться. Остановился только на следующем марше.       Боль была ослепительной, белой и жгучей. Он лежал, всхлипывая, не в силах пошевелиться. Свет над ним горел ровно. Никакой фигуры не было. Только запах сырости еще висел в воздухе, медленно рассеиваясь.       В больнице, куда его привезла «скорая» с подозрением на сотрясение и переломом лучевой кости, молодой врач в реанимации, заполняя бумаги на компьютере, спросил, не глядя на него:       — Пациент Ковалев. А вы уверены, что упали сами?       Голос был ровным, профессиональным, но в его интонации была леденящая безразличная пустота.       — Что? — прохрипел Арсений.       — Никто не толкал? Не спотыкались ни о что? — врач все так же смотрел в монитор.       — Нет… Я один был.       — Понятно, — сказал врач и щелкнул мышкой. Больше вопросов не было.       Лика приехала в больницу. Глаза у нее были красные, заплаканные. Но в них читалось не просто горе. Было решение.       — Сеня, я не могу, — сказала она тихо, не беря его за руку. — Я боюсь. Не за себя. За тебя. Но я не могу это видеть. Ты сходишь с ума. И я начинаю сходить с ума рядом с тобой. Мне нужно время. Ты… ты выздоравливай. И найди помощь. Найди, пожалуйста. Иначе…       Она не договорила. Уехала к родителям. Надолго.       Арсений остался один в опустевшей квартире-крепости. Все зеркала были завешаны. Он заклеил скотчем экран телевизора, убрал всю блестящую посуду, накрыл крышкой полированный чайник. Он стал похож на сумасшедшего отшельника, который боится собственной тени. Но это не помогало. Оно находило лазейки. В блестящей стороне ложки, которую он забыл в раковине. В стеклах очков встречного прохожего, который на секунду задержал на нем взгляд. В луже, в окне чужой машины.       Теперь преследование стало физическим. Он слышал за своей спиной на пустом балконе тяжелое, хлюпающее дыхание. Чувствовал, как по коже пробегает ледяной ветерок, хотя окна были закрыты. Просыпался среди ночи от четкого, гулкого звука падающей капли — тук… тук… тук… — в абсолютно сухой ванной комнате. Запах сырости стал его постоянным спутником, въелся в одежду, в волосы.       Это была гонка на истощение. Он это понимал. Оно выматывало его, лишало сна, покоя, рассудка. Оно хотело его сломать. Добить. Оно хотело его смерти. И оно было уже очень, очень близко.