Часть 5

      Сознание вернулось мучительно. Оно пробилось сквозь толщу небытия, как росток сквозь асфальт. Сначала было только ощущение. Холод. Пронизывающий, костный холод, идущий от спины, от рук, от всего тела. И боль. Разлитая, тупая боль во всем существе, с яркими, жгучими точками в шее и в голове.       Арсений открыл глаза. Над ним был темный, закопченный потолок заброшенной бани. Он лежал на спине. На мокром, холодном кафеле. Он был жив.       Мысль пронеслась, как электрический разряд, на секунду перебив боль. ЖИВ! Он не умер! Он выжил! Истерическая, дикая радость, граничащая с помешательством, попыталась поднять его на ноги. Он зашевелился, попытался приподняться на локтях. Горло болело невыносимо, каждый глоток воздуха был похож на глотание битого стекла, в шее простреливало так, что темнело в глазах. Но он дышал. Он двигался.       С облегчением, от которого хотелось смеяться и рыдать одновременно, он перекатился на бок. Его рука, ища опору, наткнулась на что-то. Не кафель. Что-то мягкое. Мокрое. Ткань.       Он медленно повернул голову, превозмогая прострелы.       Рядом с ним, в луже мутной, грязной воды, лежал труп.       Мужчина. В темном, мокром от дождя и сырости пальто. Лежал на боку, лицом к Арсению. Голова была неестественно запрокинута, одна рука вытянута, будто в последнем усилии что-то схватить. И на виске, у линии волос, торчал большой, треугольный осколок зеркала. Темная, уже запекшаяся кровь размазана по щеке и шее. Вокруг головы в воде расплылось бурое облако.       Арсений замер, не дыша. Потом, движимый ужасным, неодолимым любопытством, он протянул дрожащую руку. Отодвинул прядь влажных, темных волос со лба мертвеца.       И увидел свои собственные черты. Свои. Свои брови, свой нос, свой подбородок. Бледные, восковые, абсолютно безжизненные. Пустые глаза, остекленевшие, смотрели в никуда. Это был он. Арсений Ковалев. Мертвый.       С тихим, сдавленным воплем он отполз, ударился спиной о стену. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется через разрушенное горло. Он не мог отвести взгляда от трупа. От себя. Это был он. Но он же был здесь, он дышал, он чувствовал боль!       Его взгляд, безумный, метнулся к огромному треснувшему зеркалу напротив. В нем отражался заброшенный зал. Лужа. Труп в мокром пальто, лежащий в неестественной позе. И… пустое пространство на кафеле у стены. Там, где сейчас сидел он, в отражении ничего не было. Никого. Стена, кафель, тень. Его не было в зеркале.       Арсений заморгал, прищурился. Потряс головой. Нет. Ошибка. Он поднял руку. В зеркале его рука не поднялась. Пространство у стены оставалось пустым. Он схватил горсть мусора с пола и швырнул в сторону зеркала. В отражении мусор вылетел из пустоты и упал на пол.       Тихий, безумный смешок вырвался у него из горла. И застрял там.       Его пальцы, будто сами по себе, полезли в карман мокрого пальто на трупе. Ткань была холодной, отвратительной на ощупь. В кармане что-то звякнуло. Он вытащил телефон. Дорогой флагман, в модном чехле. Его телефон. Экран был разбит паутиной трещин, но под ними горел слабый индикатор заряда. Устройство работало.       Безотчетным, автоматическим движением он нажал на кнопку вызова последнего набранного номера. Поднес разбитый экран к уху.       Гудки. Один, два. Потом щелчок. И голос. Голос, от которого весь мир, и без того расколотый, окончательно рассыпался в прах. Его собственный голос. Тот, что звучал из его гортани тридцать два года. Но сейчас он был живым, наполненным нормальной, человеческой тревогой, легкой хрипотцой недавнего пробуждения.       — Лика? Лика, это я, Арсений. Ты не представляешь, какой ужасный сон мне приснился… Кошмар просто. Мне нужно тебя видеть. Я… я еду домой. Сейчас. Ты дома?       Арсений не мог издать ни звука. Он сидел, прижав к уху телефон, и слушал свой голос, звучащий из трубки. Голос того, кто лежал мертвым у его ног. Или… нет. Голос того, кто жив. Кто только что проснулся, кому приснился дурной сон, и кто сейчас поедет домой. К Лике. В их теплую, сухую квартиру в Сколково.       В этот миг его взгляд упал на разбитый экран телефона. В паутине трещин, среди сколов стекла, было слабое, искаженное отражение. Не его. Там, в глубине дисплея, мелькнуло лицо. Искаженное гримасой абсолютного, первобытного, немого ужаса. Лицо человека в мокром пальто. Лицо мертвеца, лежащего рядом. Лицо призрака. И это отражение в экране телефона смотрело прямо на него, Арсения, сидящего на полу, и беззвучно кричало. Кричало тем криком, который не может вырваться наружу, криком запертой в стекле души, понявшей всю глубину своего падения.       Арсений медленно, с трудом, опустил руку с телефоном. Голос в трубке что-то еще говорил: «…все в порядке, просто приснилась ерунда…». Он не слушал. Он поднял голову. Посмотрел на труп «себя». Потом на пустое место в большом треснувшем зеркале. Потом снова на телефон, из которого доносился его собственный, но чужой, живой голос, голос человека, имеющего право на жизнь, на любовь, на будущее.       И он понял. Окончательно и бесповоротно. Как щелчок замка в камере.       Трещина прошла не по миру. Она прошла по нему самому. По самой его сути. Он не был преследуем. Он и был преследователем. Он не был жертвой, вырывающейся из лап монстра. Он и был монстром. Той самой вещью, что пролезла сквозь разбитое стекло реальности. Мокрым отражением, которое стало слишком плотным, слишком настоящим, которое возненавидело свой оригинал и попыталось убить его, чтобы занять его теплое, сухое место под солнцем.       И он проиграл.