Часть 4

      Последней соломинкой, последней безумной зацепкой, стала старая, заброшенная общественная баня в его же районе. Ее должны были сносить еще в следующем году, чтобы построить очередной бизнес-центр. Арсений, лихорадочно копавшийся в своих архивах, в папках со студенческими работами, наткнулся на чертежи. Он делал дипломный проект по ее реконструкции лет десять назад. Тогда это казалось ироничным жестом — вдохнуть новую жизнь в умирающий памятник совка. Проект провалился, баня так и осталась гнить.       Но сейчас, глядя на пожелтевшие листы, на план помывочного отделения с огромными зеркалами в раздевалке, он почувствовал необъяснимый, животный толчок в груди. Там. Ответ там. Это была не мысль, а инстинкт, зов, исходящий из самой глубины кошмара.       Он вышел из дома глубокой ночью. Дождь уже не лил, но с неба сеялась холодная, колючая изморось. Район спал. Он шел, кутаясь в куртку, и весь мир казался ему гигантским зеркалом, искажающим реальность. В темных окнах домов ему мерещились неподвижные силуэты, наблюдающие за его шествием. В лужах под ногами плавали отражения уличных фонарей, похожие на слепые, водянистые глаза.       Баня стояла в глубине двора, за ржавым забором с облупившейся табличкой «Снос». Казарменное кирпичное здание с выбитыми окнами. На воротах висел тяжелый амбарный замок, поросший рыжим налетом. Но калитка рядом, покосившаяся, была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, будто ее только что отворили. Ждали.       Арсений проскользнул внутрь. Запах ударил в нос, не просто сырость, а густой, сладковато-прелый аромат плесени, тления древесины и старой воды, застоявшейся где-то в трубах. И еще чего-то… минерального, известкового. Воздух был неподвижен и холоден. Сквозь дыры в крыше лился бледный, рассеянный лунный свет, ложась призрачными пятнами на развороченный пол, на груды битого кирпича.       Он прошел в раздевалку. Здесь, на стенах, еще висели огромные, в полный рост, зеркала в тяжелых дубовых рамах. Стекло было покрыто толстым слоем известкового налета, пыли и паутины, словно седым инеем. В них отражался разрушенный зал, и его собственная, смутная фигура, похожая на призрака. Арсений обошел их стороной, сердце стучало где-то в висках.       Дальше было парильное отделение. Дверь сорвана с петель. Внутри кромешная тьма и звук капающей воды. Он щелкнул зажигалкой. Огонек выхватил из мрака плиточный пол, залитый темной, стоячей водой по щиколотку. И в этой воде, как в черном зеркале, слабо отражались сгнившие полки и сломанная печь. Капля упала с потолка прямо перед ним, заставив вздрогнуть.       И тут он почувствовал. Присутствие. Оно было здесь. Не за ним. Не в отражении. Впереди. В главном зале, где когда-то была ресепшен и стояли диванчики для отдыха.       Арсений двинулся на ощупь, через воду, к арочному проему. Зажигалка обжигала пальцы, он бросил ее. Шел по памяти, по свету из проломов в крыше.       В главном зале было светлее. Посередине, у стены, стояло самое большое зеркало. Оно не висело, а было прислонено, огромное, как портал. Посередине стекла зияла длинная, зигзагообразная трещина, деля отражение на две несовместимые части.       И перед ним, спиной к Арсению, стояла фигура. Темное, мокрое, обвисшее пальто. Вода тихо, ритмично капала с его пол на кафельный пол реального мира. Фигура смотрела в свое отражение в треснувшем зеркале. Но что она там видела, было невозможно понять.       В Арсении что-то оборвалось. Страх достиг такого накала, что перешел в свою противоположность, в исступленную, яростную решимость. Он устал бежать. Устал бояться. Здесь и сейчас. Конец или начало.       — Кто ты? — его голос прозвучал хрипло, но гулко, разносясь эхом по пустому залу. — Что тебе от меня нужно, блядь? Ответь!       Фигура замерла. Перестала капать вода? Нет, просто Арсений перестал ее слышать. Затем, с нечеловеческой, механической медлительностью, фигура начала поворачиваться. Не всем телом сразу, а как манекен на шарнире. Плечи, потом туловище, потом ноги.       Лунный свет, пробивавшийся сквозь дыру в кровле, упал прямо на ее лицо.       Арсений ахнул и отшатнулся, ударившись спиной о косяк двери. Перед ним было его собственное лицо. Точная копия. Те же черты, тот же разрез глаз, тот же шрам над бровью, оставшийся с детства. Но это лицо было изможденным, землисто-серым, как у тяжелобольного. Глаза, его глаза, были полны не злобы, а бесконечной, бездонной усталости и скорби, такой глубины, что в них можно было утонуть. И на левом виске, прямо у линии волос, зияла свежая, рваная рана. Из нее сочилась темная, почти черная в этом свете кровь, стекая по щеке и смешиваясь с каплями воды.       Мокрый двойник молчал. Он просто смотрел на Арсения. Потом медленно, очень медленно, поднял руку. Длинный, бледный, мокрый палец вытянулся. И указал. Не куда-то. Прямо на Арсения. В грудь. Туда, где колотилось сердце.       И тогда двойник шагнул вперед. Но не по полу. Его форма дрогнула, распалась на мириады бликов, на миллионы осколков отражения в каплях воды, в пыли, в трещинах зеркала за его спиной. На миг Арсению показалось, что весь зал взорвался светом разбитого стекла. А затем все снова собралось, сгустилось, материализовалось прямо перед ним, в полуметре.       Холодные, мокрые, невероятно сильные руки вцепились ему в горло. Запах затхлой воды, гнили, сырой земли и старой крови хлынул в нос, в рот, заполнил легкие. Арсений забился в немом, отчаянном ужасе. Он бил кулаками по этому лицу, по своим собственным чертам, царапал его, пытался ударить в пах, в глаза. Но тело двойника было плотным, твердым, как мокрая глина. Оно не реагировало на удары. Пальцы, обхватившие его шею, сжимались все туже, с методичной, неумолимой силой. Хрустнул хрящ.       Арсений смотрел в глаза своего убийцы. В свои глаза. В них не было злорадства, не было ненависти. Была только та же бесконечная усталость и какое-то… ожидание. Как будто этот мокрый призрак выполнял тяжелую, необходимую работу.       Темнота поползла с краев зрения. Звуки ушли. Последнее, что он успел осознать, — это окончательный, глухой хруст, отдавшийся эхом в его собственном черепе. И вселенная схлопнулась в точку ледяной, абсолютной черноты.