Ты с ними или с нами..?

Мы расселись за гриффиндорским столом, но атмосфера далека от праздничной. Всё наше внимание приковано к входу в Большой зал. Джеймс безостановочно барабанит пальцами по столу. — Он должен был уже быть здесь. Пир почти начался. Сириус сидит неподвижно, спиной к стене, чтобы видеть весь зал. Его взгляд – как у хищной птицы, высматривающей добычу. — Его отец уехал. Я видел, как карета тронулась. Значит, Питер в замке. Римус беспокойно смотрит на огромные двери, его руки сжаты на коленях. — Может, он не придёт на пир? Может, пойдёт прямо в общую комнату? Лили, сидящая напротив, тихо вздыхает и кладёт руку на мою, будто пытаясь успокоить и себя, и меня. — Нам нужно терпение. Если он не появится... мы пойдём искать. После пира. — Думаю он в комнате, в любом случае вы же вместе живете, точно пересечетесь. — Сказала я спокойно, еще раз осмотрев стол. Джеймс перестаёт барабанить, но его плечи остаются напряжёнными. — Ты права. Он не сможет избежать нас вечно. И ему нужно будет объясниться. Сириус отрывает взгляд от дверей и медленно, будто через силу, наливает себе тыквенного сока. — Лучше бы он пришёл сюда. Имел смелость посмотреть нам в глаза сразу. А то будет как с зайцем в норе — выкуривать придётся. Профессор Дамблдор встаёт, чтобы произнести речь. Внезапный гул голосов затихает. Римус наклоняется ко мне, почти касаясь плечом, и шепчет так, чтобы слышали только мы. — Как думаешь, он испугался? Нас? Или... того, что мы можем спросить? Лили ловит этот шёпот и смотрит на нас обоих. В её глазах — та же, невысказанная вслух, тревога. Вся наша группа сидит среди праздничного шума, как тихий островок ожидания и неразрешённых вопросов. — Рим.. — Сказала я мягко улыбнувшись, стараясь скрыть тревогу. — не думай об этом, мы обязательно разберемся. Римус кивает, делая глубокий вдох. Он на мгновение прикрывает глаза, а когда открывает, в них немного больше спокойствия. — Просто... тяжело видеть, как семья может делать такое с человеком. Джеймс хмуро смотрит на свою тарелку, но потом решительно хватает вилку. — Ладно. Пока он не появился — едим. Силы понадобятся. И мозги. Особенно мозги. Сириус отхлёбывает сок и ставит кубок со стуком. — Да, а то ты и так с голодухи вечно глупости делаешь, Поттер. Лили, видя, что атмосфера хоть немного разрядилась, слабо улыбается. — Наконец-то разумная мысль. Ешьте все. И ты тоже, Сириус. Прекрати ворчать. Мы начинаем есть, но взгляд каждого из нас время от времени непроизвольно скользит к входу в Большой зал, ожидая появления знакомой, неуверенной фигуры.

***

Камин потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени, но тепла от этого не прибавлялось. Мы сидели в гостиной, укутанные тяжелым молчанием, которое было громче любого смеха. Я бессильно откинулась назад. Первая прервав тяжелое молчание — Не могу больше ждать. Кто-нибудь поднимитесь и проверьте комнату.. Джеймс немедленно вскакивает. — Я схожу. Если он там... я попробую поговорить. — Сириус встаёт следом, лицо непроницаемо. — Я с тобой. На случай, если разговор пойдёт не по плану. Или если... его там нет. Они быстро поднимаются по лестнице в спальню для мальчиков. В гостиной воцаряется напряжённое молчание. Римус сидит, сгорбившись, глядя на огонь в камине. Лили перебирает бахрому на подушке. Проходит несколько долгих минут. Наконец, слышны шаги. Джеймс и Сириус возвращаются. Их лица говорят обо всём ещё до того, как они открывают рот. Сириус выглядит яростным, Джеймс — опустошённым. Комната пуста, — сквозь зубы говорит Сириус. — Его чемодан у кровати. Он распакован. Но его самого нет. Джеймс садится, тяжело опускаясь на диван. — И его мантия... она лежала сверху. Как будто он даже не собирался спускаться на пир. — Тогда предлагаю остаться тут и ждать, он ведь никогда сам не нарушает комендантский час. Точно вернется. — Предложила я будто с безразличием. Римус тихо вздыхает, поднимая глаза от огня. В них отражаются прыгающие языки пламени и глубокая усталость. — Это... логично. Он всегда боялся нарушить правила больше, чем мы все вместе взятые. Даже сейчас. Лили встаёт и подходит к окну, глядя на тёмные школьные земли. — Значит, мы ждём. И когда он войдёт... что мы скажем? "Привет, как лето прошло"? Сириус опускается в кресло напротив меня, его поза кажется расслабленной, но каждый мускул напряжён, как у готового к прыжку животного. — Скажем правду. Спросим, почему он не писал. Спросим, что случилось. И дадим ему один шанс. Только один. Джеймс смотрит на часы на каминной полке. Его голос тихий, почти сдавленный. — Дал бы он нам такой шанс, окажись мы на его месте? Я подняла взгляд на Джеймса. — Тоже об этом подумала..Он ведь уже не под присмотром,мог бы нас уже найти и объяснить. В любом случае лучше дождаться, когда он скажет нам все лично.. Все кивают, молча соглашаясь. Тишина в гостиной нарушается только потрескиванием поленьев в камине и отдалёнными голосами других студентов, расходящихся по спальням. Время тянется мучительно медленно. Внезапно Римус поднимает голову, прислушиваясь. На лестнице, ведущей из гостиную, раздаются очень тихие, неуверенные шаги. Сириус медленно поворачивает голову. Джеймс замирает, не дыша. Лили отходит от окна. Из темноты лестницы появляется Питер. Он выглядит... меньше. Более сжавшимся, чем обычно. Его глаза опущены, он не смотрит ни на кого прямо. Он замирает на последней ступеньке, как будто боясь сделать шаг вперёд в освещённое пространство гостиной. Джеймс первым нарушает тяжёлое молчание. Его голос звучит негромко, без привычной бравады. — Ну, привет, Пит. Добро пожаловать. Я первая встала, подходя к Питеру мягко положила руку ему на плечо. Питер вздрагивает от прикосновения, будто его ударили током. Он на мгновение поднимает на меня глаза — в них мелькает целая буря: страх, стыд, и что-то похожее на облегчение. Но он тут же снова отводит взгляд в пол. — Привет. — Его голос едва слышен, хриплый. Джеймс медленно поднимается, стараясь не делать резких движений. — Мы ждали тебя, дружище. На пиру. И здесь. Римус остаётся сидеть, но его поза открыта, не угрожающая. — Как ты? Сириус не шевелится, его взгляд изучает Питера, пытаясь прочесть его. Я слегка похлопала Питера по плечу, приглашая рукой к нам на диван. Мы усаживаемся, и Питер кажется ещё меньше, сжавшимся в комочек. Он смотрит на свои руки, сплетённые на коленях. Остальные расселись вокруг, создав круг, из которого нет лёгкого выхода, но и не чувствуя себя как на допросе. Лили села рядом со мной, её присутствие спокойное и твёрдое. Питер, — начинает Джеймс, его голос мягче, чем можно было ожидать. — Мы всё лето не получали от тебя ни слова. Мы волновались. Питер вздрагивает, но не поднимает глаз. — Папа... он забрал мою сову. И следил за всей почтой. Я не мог... Сириус наклоняется вперёд, его локти на коленях. — А сейчас-то что? Почему не пришёл на пир? Почему прячешься? Питер кажется, вот-вот расплачется. Он сжимает руки так, что пальцы белеют. — Я боялся. Что вы... что вы будете меня спрашивать. Обо всём. И что я... я не смогу. Я аккуратно положила руку на его руки. — Ты же знаешь, что всегда можешь с нами поделиться. Прикосновение, кажется, заставляет его вздрогнуть сильнее, но он не отстраняется. Слёзы наворачиваются ему на глаза, и он яростно моргает, пытаясь их сдержать. — Отец... он говорит, что мы должны держаться подальше от... от некоторых людей. — Его взгляд на секунду скользит по Лили, и тут же отводится, полный стыда. — Он говорит, что времена меняются, и надо быть с правильной стороны. А если нет... — Он замолкает, сглатывая ком в горле. — А если нет, что? — Сириус говорит это не с гневом, а с ледяной, опасной тишиной. — Что мы тебя больше не примем? — Римус договаривает то, о чём все подумали. Его голос печален. — Питер, ты же нас знаешь. — Я знаю! — вырывается у Питера, наконец, он поднимает заплаканное лицо. — Но вы не знаете, каково это! Когда дома каждый день говорят, что мир делится на чистых и грязных, что скоро всё изменится, и те, кто не с ними... Он снова замолкает, дрожа. Он заставил меня дать... обещание. Я с Сириусом переглянулась, ведь наши семьи были точно такими же, и мы каждый день слушали такие же разговоры. Сириус медленно выдыхает, и весь его гнев, кажется, уходит вместе с этим выдохом, оставляя лишь усталое понимание. Он откидывается на спинку кресла, проводя рукой по лицу. — Идиот. Ты думаешь, я не знаю, каково это? Слушать, как твоя собственная мать называет твоих друзей "грязнокровным отребьем"? — Он смотрит на Питера, и в его взгляде теперь нет обвинения, только горькая общность судьбы. Мы оторопели. Джеймс бледнеет. Он никогда не слышал об этом прямо. Его взгляд полон боли и ярости за Сириуса. — Сириус... Чёрт возьми. — Но ты ушёл, — тихо говорит Питер, глядя на Сириуса с таким благоговейным ужасом, как будто тот совершил непостижимое чудо. — А я... я не смог. Римус смотрит на меня, и в его взгляде – вопрос и поддержка одновременно. Он знает, что твоя история, вероятно, похожа. Лили сидит очень прямо. Её лицо бледно, но губы сжаты в тонкую, решительную линию. Она – часть той самой "грязной" крови, о которой они говорят, и сейчас она слушает это, сидя среди своих друзей. Я неожиданно заговорила о семье, о чем в принципе редко вам рассказывала. — Я и Сириус смогли обвести свои семьи. Только ответь Пит, ты с нами или с ними? — Неожиданно даже для себя, я говорила серьезно. В гостиной воцаряется гробовая тишина. Даже Сириус смотрит на меня с лёгким удивлением, а затем с глубоким уважением. Я озвучила главный вопрос, который висел в воздухе с самого начала. Питер замирает. Он смотрит на мои руки, всё ещё лежащие поверх его, затем на Сириуса, на Джеймса, на Римуса, на Лили. Он неожиданно резко встает, — Но я не такой как вы! — ответил он серьезно и уходит из гостиной. Мои руки повисли в воздухе,там, где только что были его руки. Чувство будто провели ножом по сердцу. Воздух в гостиной будто застыл, отозвавшись ледяным эхом от этих трёх слов. Мои руки медленно опускаются на колени, онемевшие и невесомые. Джеймс вскочил, будто его ударили. Его лицо исказилось от боли и неверия. — Питер! Стой! Но Питер уже исчез в темноте лестницы. — Джеймс, сядь. — неожиданно твердо выдала я, раскидывая руки на спинку дивана, закинув ногу на ногу. — Он все решил. Джеймс замирает на полпути, его спина напряжена, как тетива. Он медленно, будто сквозь сопротивление, поворачивается и смотрит на меня. В его глазах — яростное, не желающее сдаваться непонимание. — Но... он же не мог... — Мог. — Одновременно сказала я с Сириусом и мы переглянулись. Это одновременное эхо, это абсолютное, горькое понимание, которое вибрирует в воздухе между вами, кажется, окончательно добивает Джеймса. Он опускается на стул, как будто у него подкосились ноги, и закрывает лицо руками. Его плечи слегка дрожат.